Все мне доверяют, считают меня героем, а я даже не знаю, как им быть. Если б я мог им стать. Может, сначала нужно захотеть им быть.
— Представь, как бы все изменилось, если бы вы стали друзьями.
— У меня не такое богатое воображение.
Все мне доверяют, считают меня героем, а я даже не знаю, как им быть. Если б я мог им стать. Может, сначала нужно захотеть им быть.
— Представь, как бы все изменилось, если бы вы стали друзьями.
— У меня не такое богатое воображение.
Хочется счастья — в любви, словно птица, лететь,
крылья расправить, взаимностью сердце наполнить.
Только вот, видишь ли, мало чего-то хотеть.
Надо ещё, чтоб другой отзывался исполнить.
Надо ещё, чтоб желанье другого в ответ
тоже к тебе устремилось, но в этом и шутка:
если в другом ни любви, ни желания нет,
как ни хоти, бесполезно протягивать руку.
Нет, конечно, не любовь это. Дружба.
Но из песни, друг мой, слово не вынуть.
Ты мне дорог и всегда будешь нужен.
А у вдохновения – твоё имя.
Я тебе не так нужна, но зачем-то
для чего-то всё же как-то... Да нет же.
Не нужна. Но каждый раз, непременно,
если я пришла – тебе вдруг полегче.
Нет, конечно, я не жду. Просто верю.
Нет, конечно, не полезу. Дождусь.
И в моей судьбе тебе двери
закрывать не стану. Глупо? Ну, пусть.
Хотел бы я родиться штормом, грозой или огнем. Безжалостной, несущей разрушение бурей! Без сердца, без чувств...
Людям, юноша, надо доверять. По крайней мере, когда они ненавидят ваших врагов больше, чем вы сами.
Желание рождается, чтобы умереть. Но до этой точки у него два пути, его ждут две разные смерти. Оно может умереть, исполнившись. Тогда его священный конец лежит на пике блаженства и в венце собственной славы. Но оно может умереть и иначе — просто задохнуться, не дождавшись чуда своего исполнения.
Мы никогда не бываем более далеки от желаний наших, чем тогда, когда воображаем, что владеем желаемым.