В бренном этом мире, где я прожил долго,
Я еще не видел красоты такой...
слов не нахожу -
Такой занятный
Маленький мешочек, вышитый тобой.
В бренном этом мире, где я прожил долго,
Я еще не видел красоты такой...
слов не нахожу -
Такой занятный
Маленький мешочек, вышитый тобой.
Мир спасёт красота, оттого он порою чудесный,
Хоть стоит, как жандарм, век бесславный на славной Руси...
Потому что само существование голубых ламбрекенов из искусственного атласа казалось мне дном регресса на планете, где сотни белых гусей летят в бело-синем небе.
И в мире я — над пропастью во ржи. А в пропасти — глобальная кастрация ума и чувств. Постой, останься тут. Бог умер? Скальпель. Свет. Реанимация. Рот в рот. Вдыхая жизнь и красоту.
Дома пять картин и расшитое ливнем платье, на стене по белому белым, без запятых: «это, в общем, банально, но мне тепла не хватает, не хватает просто толики красоты».
Эти ракушки как люди мира. Они пришли из разных мест. Они разных цветов и форм. Но они все прекрасны.
День был прекрасный, наконец-то похожий на настоящее лето, тёплый и влажный — такая погода после долгой зимы напоминает тебе, что если мир и не был предназначен для людей, то мы-то уж точно были для него предназначены.
Светлый зал, затянутый синим ароматным дымом. Просвечивающие сквозь него багровые линии, клинками вздымается вверх огонь. Тихий неразборчивый речитатив. Точная, ювелирная работа продолжается. Сосредоточенное спокойствие… Азарт, жажда крови… Наслаждение успешно проделываемой работой… Озабоченное беспокойство… равнодушие… насмешливая, снисходительная ласка…
Что может быть
Прекрасней красоты?
Что может быть
Надежней верной дружбы?
А без любви и дружбы
Дни пусты,
Как Божий храм
Без прихожан и службы.
И пусть весь мир уйдет на дно за Атлантидой,
Мы будем все равно нитью единой.
И пусто сойдут снега ледяной лавиной...
Мы будем все равно нитью единой...