Вьются лозы плюща
по ограде хижины горной,
зеленеет листва -
так и милый ко мне приходит,
но не вымолвит слов заветных...
Вьются лозы плюща
по ограде хижины горной,
зеленеет листва -
так и милый ко мне приходит,
но не вымолвит слов заветных...
Я лишь пыль на ветру,
что мчится, покоя не зная,
неизвестно куда, -
и неведомо мне, скитальцу,
где найду пристанище в мире...
Вот задумал одно -
отчего-то выходит другое,
захочу сделать так -
а выходит не так и не этак,
что ни вымолвлю — всё не к месту!..
Под белым полотном бесплотного тумана,
Воскресная тоска справляет Рождество;
Но эта белизна осенняя обманна -
На ней ещё красней кровь сердца моего.
Ему куда больней от этого контраста -
Оно кровоточит наперекор бинтам.
Как сердце исцелить? Зачем оно так часто
Счастливым хочет быть — хоть по воскресным дням?
Каким его тоску развеять дуновеньем?
Как ниспослать ему всю эту благодать -
И оживить его биенье за биеньем
И нить за нитью бинт проклятый разорвать?
— Джокер выбрал меня!
— Потому что ты был лучшим из нас. Он хотел всем доказать, что даже самые хорошие люди, как ты, могут пасть.
— И он был прав.
— Одно я знаю точно — все кошмары
приводят к морю.
— К морю?
— К огромной раковине в горьких отголосках,
где эхо выкликает имена -
и все поочерёдно исчезают.
И ты идёшь один... из тени в сон,
от сна — к рыданью,
из рыданья — в эхо...
И остаётся эхо.
— Лишь оно?
— Мне показалось: мир — одно лишь эхо,
а человек — какой-то всхлип...
Разве в такой ситуации люди не прощаются? Будь сильным, дитя. И не делай такое грустное лицо.
На столе белел чистый лист бумаги, и, выделяясь на этой белизне, лежал изумительно очиненный карандаш, длинный как жизнь любого человека, кроме Цинцинната, и с эбеновым блеском на каждой из шести граней. Просвещенный потомок указательного перста.
Разбитое сердце хоть и болит долго, гораздо дольше, чем сломанная рука, но срастается гораздо, гораздо быстрее.