Владимир Владимирович Путин

Помните известную шутку: мы должны работать не для того, чтобы не было богатых, а для того, чтобы не было бедных. В чем может быть засада, если мы сейчас просто возьмем и резко понизим уровень заработной платы чиновников, министров или даже руководителей крупных государственных компаний? Мы просто не найдем достаточно квалифицированных кадров. Они все разбегутся по частным конторам.

Другие цитаты по теме

Это чиновные

нечистоплотные орлы, что гнусавят

в ошарашенном небе,

чтобы нас оберечь.

... И печень,

мою и твою, выклевывают они,

и твою, не читающий читатель.

Россия почти всю свою жизнь, всю свою историю живет так или иначе в каких-то ограничениях и санкциях.

Самое простое в моем положении – махать шашкой, выгонять, увольнять, строгие выговоры выносить и так далее. Это тоже когда-то нужно в отношении каких-то уже вопиющих случаев делать, безусловно. Но если кто-то чего-то не делает, я считаю, что в этом есть и моя вина.

И это все из-за того, что его и скучающего чиновника за письменным столом разделяла бумага, называемая паспортом. У них одна и та же температура тела, их глаза имели одно и то же строение, их нервы одинаково реагировали на одно и то же раздражение, их мысли текли по одним и тем же руслам, и все-таки их разделяла пропасть-ничего не было у них одинакового: удовольствие одного было мучением другого, один обладал всем-другой ничем; и пропастью, которая разделяла их, являлась эта бумага, на которой ничего не было, кроме имени и ничего не значащих данных.

Страна в нищете, но год за годом

Из спецмашин под охраной ментов

Ведут своих жён слуги народа

К лоску витрин дорогих бутиков.

В то время, пока продажные суки

Пилят страну ради собственных благ,

Кипит наша кровь и сжимаются руки

До боли в кулак.

В путинской системе любой высокопоставленный чиновник — вор. Там других нет. Это базовый квалификационный признак.

Ту ночь Рагнар провел бодрствуя у безмолвного саркофага. Уходя на рассвете, он оставил на саркофаге рог для эля, принадлежавший Хаэгру. Насколько известно, он так и лежит там.

Моя тоска кровоточила вечерами,

когда твои веки были подобны стенам,

когда твои руки были подобны странам,

а тело моё становилось эхом бурьяна.

И я припал к окну в бессилии жестоком,

Чтоб не смотреть вокруг и, в зеркале стекла,

Омытом голубым, как золото, потоком,

Узреть и возомнить из грязного угла:

Я — Ангел! Я люблю, я жду, я умираю.

Пусть стекла будут сном, условностью, мечтой,

Что рвётся изнутри к возвышенному краю,

Как лучезарный нимб, зажжённый Красотой!

Но тщетно, этот мир сильней. Его уродство

Низвергнуло меня в блевотину и гной,

И вот, осатанев от мерзости и скотства,

Я зажимаю нос перед голубизной!

Я — клок пыли, который нужно вымести, чтобы расчистить дорогу новым веяньям.