Страна в нищете, но год за годом
Из спецмашин под охраной ментов
Ведут своих жён слуги народа
К лоску витрин дорогих бутиков.
В то время, пока продажные суки
Пилят страну ради собственных благ,
Кипит наша кровь и сжимаются руки
До боли в кулак.
Шепча молитвы и мечты,
Люди смотрят вверх,
А в ответ летит из пустоты
Только дождь и снег.
И это все из-за того, что его и скучающего чиновника за письменным столом разделяла бумага, называемая паспортом. У них одна и та же температура тела, их глаза имели одно и то же строение, их нервы одинаково реагировали на одно и то же раздражение, их мысли текли по одним и тем же руслам, и все-таки их разделяла пропасть-ничего не было у них одинакового: удовольствие одного было мучением другого, один обладал всем-другой ничем; и пропастью, которая разделяла их, являлась эта бумага, на которой ничего не было, кроме имени и ничего не значащих данных.
Помните известную шутку: мы должны работать не для того, чтобы не было богатых, а для того, чтобы не было бедных. В чем может быть засада, если мы сейчас просто возьмем и резко понизим уровень заработной платы чиновников, министров или даже руководителей крупных государственных компаний? Мы просто не найдем достаточно квалифицированных кадров. Они все разбегутся по частным конторам.
Все их речи — речи мертвецов. И мертвецы эти питаются живыми. Им кажется, будто у них в тарелке стейк с икрой, а на самом деле они жрут людей.
Шум, суета — год пройдёт и не заметишь,
Как опять пришла зима...
Так грустно поутру, что хочется кричать,
А в сердце пусто...
В путинской системе любой высокопоставленный чиновник — вор. Там других нет. Это базовый квалификационный признак.
Мы незаметно оба грустим.
Это твой жанр, это твой стиль,
Твоё оружие против моих сил...
Ты знаешь, что я хочу сказать. Без тебя я буду считать себя одинокой. Останусь без своей второй половинки...
Я була малою горда, –
Щоб не плакать, я сміялась.
Я была девчонкой гордой —
Чтоб не плакать, я смеялась.
И что более всего удивляло его, это было то, что все делалось не нечаянно, не по недоразумению, не один раз, а что все это делалось постоянно, в продолжение сотни лет, с той только разницей, что прежде это были с рваными носами и резаными ушами, потом клейменные, на прутах, а теперь в наручнях и движимые паром, а не на подводах.
Рассуждение о том, что то, что возмущало его, происходило, как ему говорили служащие, от несовершенства устройства мест заключения и ссылки и что это все можно поправить, устроив нового фасона тюрьмы, — не удовлетворяло Нехлюдова, потому что он чувствовал, что то, что возмущало его, происходило не от более или менее совершенного устройства мест заключения. Он читал про усовершенствованные тюрьмы с электрическими звонками, про казни электричеством, рекомендуемые Тардом, и усовершенствованные насилия еще более возмущали его.
Возмущало Нехлюдова, главное, то, что в судах и министерствах сидели люди, получающие большое, собираемое с народа жалованье за то, что они, справляясь в книжках, написанных такими же чиновниками, с теми же мотивами, подгоняли поступки людей, нарушающих написанные ими законы, под статьи и по этим статьям отправляли людей куда-то в такое место, где они уже не видали их и где люди эти в полной власти жестоких, огрубевших смотрителей, надзирателей, конвойных миллионами гибли духовно и телесно.
Cлайд с цитатой