Всё казалось живым, всё мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные!
Это был, так сказать, дописьменный век истории моего писательства. За ним вскоре пришёл и «письменный».
Всё казалось живым, всё мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные!
Это был, так сказать, дописьменный век истории моего писательства. За ним вскоре пришёл и «письменный».
Что значит «оборотень» — я знал от плотников. Она не такая, как всякий крещёный человек, и потому говорит такое, как колдуны.
Я увидал мой омут, мельницу, разрытую плотину, глинистые обрывы, рябины, осыпанные кистями ягод, деда... Живые, — они пришли и взяли.
Очередной прохвост не вышел в дамки,
И значит, жизнь в свои вернулась рамки,
И значит, в мире есть и стыд, и честь,
И справедливость тоже в мире есть!..
— Я не мог не приехать, но прежде чем ты прогонишь меня, позволь сказать три вещи: первое — я освободил парня и весной у нас свободные выборы. Второе: я люблю тебя. Я дня без тебя не могу прожить. И третье...
— ... Первых двух достаточно.
... все неважно и мимолетно, кроме любви. Ведь именно это чувство – начало всего: рождения ребенка, возведения дома, исцеления от болезни, создания музыки и даже появления на столе черничного пирога.
Ты что, хочешь, чтобы я стал рассказывать о себе? Но если это так... я с радостью это сделаю!
Эй, знаешь, в твоем возрасте я как-то влюбился буквально в старуху, в шестиклассницу. Мне было не по себе, я переживал, а потом понял, что ничего не поделаешь. Так вот. Когда ничего сделать нельзя, надо просто верить, что все наладится, и, к примеру, написать песню. Ведь волноваться и одновременно писать песню нельзя.