Всё казалось живым, всё мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные!
Это был, так сказать, дописьменный век истории моего писательства. За ним вскоре пришёл и «письменный».
Всё казалось живым, всё мне рассказывало сказки, — о, какие чудесные!
Это был, так сказать, дописьменный век истории моего писательства. За ним вскоре пришёл и «письменный».
Что значит «оборотень» — я знал от плотников. Она не такая, как всякий крещёный человек, и потому говорит такое, как колдуны.
Я увидал мой омут, мельницу, разрытую плотину, глинистые обрывы, рябины, осыпанные кистями ягод, деда... Живые, — они пришли и взяли.
Я всегда тяготел к экзотическим животным — змеям, черепахам. А жаб любил с самого детства. Ведь у них такой «улыбчивый» разрез рта, замечательные глаза с серебристой или золотистой крапинкой — куда там человеческим! Очень миролюбивы и неторопливы — незаменимые качества для хорошего соседа.
Аннабет схватила его за запястье и перекинула через плечо. Он упал на каменную мостовую. Римляне закричали. Некоторые подались вперед, но Рейна крикнула: «Стоп! Отбой!»
Аннабет придавила коленом грудь Перси, а предплечьем сжала его горло. Её не волновало, что подумают Римляне. В её груди пылал раскаленный кусок гнева — смесь тревоги и горечи, которые поселили в ней еще с прошлой осени.
— Если ты еще раз оставишь меня, — сказала она, её глаза горели яростью. — Клянусь богами...
Перс издал нервный смешок. Неожиданно весь комок гневных эмоций растаял внутри Аннабет.
— Считай, что я предупрежден, — сказал Перси. — Я тоже по тебе скучал.
Мои девять жизней сядут рядком
И будут толковать про любовь и про зло,
А десятая пойдет и сделает чай,
Чтобы этим девяти стало тепло.
Счастье в личной жизни ещё будет, обязательно будет! Ну, а пока, можно просто помечтать о нем.