— Джейн, тебе никогда не бывает страшно? — спросила Александра.
— С тех пор как я приняла себя такой, какая есть, — нет.
— Джейн, тебе никогда не бывает страшно? — спросила Александра.
— С тех пор как я приняла себя такой, какая есть, — нет.
…Искусство — любое искусство — способно приостановить внутреннее кровотечение меланхолии.
Америка учит своих детей, что любое страстное желание может быть преобразовано в предмет покупки.
И почему мужчинам достаются все удобства, в то время как мы должны приносить себя в жертву каблукам-шпилькам и прочим орудиям пыток, навязанным нам садистской модой?
Сам я не охотник, вставать в четыре часа утра, идти в лес и стрелять из дробовика в какую-нибудь глазастую косулю, не причинившую никому вреда, безумие. Люди безумцы. Они и в самом деле опасны, уж поверьте.
Собаки наделены почти человеческой способностью понимания, в их блестящих глазах светится страстное желание понять; для них что час, что минута — всё едино, они живут в мире без времени, никого не судя и не оправдывая…
Между тем выпал снег. Всякий раз забываешь об этом ежегодном чуде, о снежном просторе и свежем морозном воздухе, о косо летящих снежинках, покрывающих все штрихами гравировки, о большом снежном берете, надетом утром набекрень на птичью кормушку, о сохранившихся на дубе и ставших ярче сухих коричневых листьях, темно-зеленых стеблях болиголова с опущенными веточками и ясной голубизне неба, похожего на опрокинутую чашу…
Его вдруг осенило, что значит чистота. Это когда тебя не касается ничто, кроме того, что составляет с тобой одно целое.
У всех вокруг было право строить, выбирать, спасаться. Увы, он разминулся с окружающим миром.
— И вы верите?
— Пожалуй, да. В ад, как понимал его Иисус. Как отлучение от Бога.
— Тогда мы все в той или иной степени находимся в аду.
— Я этого не думаю. Я думаю, что даже самый оголтелый атеист не понимает, что значит настоящее отлучение. Тьма вовне. А то, в чём мы живём, можно назвать скорее тьмой внутри.