— Тебе никогда не хотелось сменить имя?
— Родители огорчатся, если я откажусь от своего имени.
— По приезде в Нью-Йорк первым делом полагается огорчить родителей.
Однажды, услышав сказанное себе вслед: «Великая старуха», Раневская резво (насколько возможно) обернулась и поправила говорившую:
– С первым согласна. Со вторым нет!
Чуть подумала и вздохнула:
– Впрочем, и с первым тоже… До величия мне еще играть и играть.
Великие актрисы – они ведь тоже бывают разные. Смотришь на одну и понимаешь, что она ни на кого не похожа, а взглянешь на другую – и сразу вспомнишь соседку тетю Машу.
Как бы плохо ни играли в этом сезоне, в следующем обязательно найдется кто-нибудь, кто сыграет еще хуже.
Раневскую спросили, как складывались ее взаимоотношения с режиссером спектакля:
– Мы изображали любовь слонихи и воробья.
— А вам жалко? Вы же обещали, Гордей Гордеич.
— Обещал... Ничего я не обещал.
— У людей клуб свой, стадион построили, рояль вон покупают. А вы на миллионах сидите и радуетесь.
— Ладно-ладно, мы без пианин росли.
— Так то — вы, а то — мы!
— Тебя никто не возьмет. Полминутный ролик, а тебя полчаса уговаривали сесть!
— Где тут логика!?
— У помидора нет логики! У него даже ног нет!
— Вот именно! Как я мог сесть, если у него даже ног нет! Я был прекрасным стоячим помидором, я был лучшим томатом, лучшим огурцом, а от моего цикория все критики ахнули!
Не все дети похожи на своих родителей. Посмотри на меня! Мои предки были честными трудолюбивыми людьми...
Для роли Мюллера мне сшили мундир размера на два меньше, чем надо. Воротник врезался в шею, и я всё время из-за этого дергал головой. Лиознова спрашивает: «Что это вы делаете?» Я не хотел, чтобы ругали портного, и отвечаю: «Это моя нервная привычка». Лиознова: «А не сделать ли это нам краской в самых нервных местах?» Захаров говорил потом актерам: «Видите, как можно без слов передать нервное состояние человека».
Cлайд с цитатой