Это балетная студия, а не стрип-клуб. Шесты тут установлены горизонтально.
Запомни, Эмма, парень всегда ведёт. И если его руки окажутся ниже спины, позвони мне, и я их переломаю.
Это балетная студия, а не стрип-клуб. Шесты тут установлены горизонтально.
Запомни, Эмма, парень всегда ведёт. И если его руки окажутся ниже спины, позвони мне, и я их переломаю.
— Я могу танцевать ирландский танец, испанские жаркие танцы и, без сомнений, классический, медленный.
— Вот на счет последнего... Это... нуу... я нахожу в общем смешным.
— То есть Вы ни разу не танцевали такой вот медленный танец?
— В том-то вся и проблема, что приходилось, и, знаете, меня почти стошнило, — я тру брови пальцами.
— Может, все дело в партнере?
— Простите?
— Ну я имею в виду, что если партнер не интересен ни в каком смысле, то и танец не будет вдохновлять. Если, скажем, партнер не умеет танцевать, то воодушевленный Вашим присутствием, он может неплохо раскрыть потенциал.
— Если честно, то я ненавижу свадебные медленные танцы. И дело не в партнере, а в душевном чувстве.
Патрик и Кэтрин пришли на танцы. Все пары танцуют медляк.
— Вряд ли это называется «танцем». Просто ребята обжимаются под музыку.
— В таком случаем, может, потанцуем?
Хорошие отношения похожи на танец и строятся на тех же правилах. Партнерам вовсе не нужно крепко держаться друг за друга: запутанные, но радостные, быстрые и свободные, словно под ритм «Деревенского танца» Моцарта, они уверенно двигаются в такт. Крепко схватиться за партнера означало бы сковать, заморозить движение, сдержать его бесконечно меняющуюся красоту. Здесь нет места цепкой хватке и властной руке — лишь едва заметное, мимолетное прикосновение. Рука в руке, лицо к лицу, спина к спине — неважно, как именно мы танцуем. Мы просто знаем, что наш партнер движется в том же ритме, мы вместе вырабатываем структуру нашего танца и незаметно подпитываемся им.
Однажды кто-то пошутил: тренеров по танцам можно выбирать в родильном доме. Потому что рождаться они должны уже с зубами.
... меня хотят убить не из-за дурацкого обвинения в шпионаже, а потому что я осмелилась пойти за своей мечтою, а мечта всегда обходится дорого. К этому времени стриптиз уже существовал и с конца прошлого века был даже разрешен законом, но оставался всего лишь демонстрацией плоти. Я превратила это грубое зрелище в искусство. Когда его снова запретили, я спокойно продолжала танцевать, потому что не имела ничего общего с теми вульгарными созданиями, что раздевались на потребу публике.
Нельзя танцевать «зачем-то» или «для чего-то». Танец — ради танца. Не он для нас, а мы для него. Пока есть танец, того, кто танцует, нет. И это — самое главное. Единственная наша корысть состоит в том, что когда танец закончится, мы можем быть совершенно уверены, что рано или поздно начнется новый. И это такое счастье, что я каждый день готова плакать от зависти к самой себе.