Я не создатель праздников, а всего лишь их раб...
Нет, спасибо. С первого взгляда можно подумать, что это событие переполнено радостью. Но на самом деле... Даю им два года максимум. Я не чувствую, как поздравляя, другие люди счастливы.
Я не создатель праздников, а всего лишь их раб...
Нет, спасибо. С первого взгляда можно подумать, что это событие переполнено радостью. Но на самом деле... Даю им два года максимум. Я не чувствую, как поздравляя, другие люди счастливы.
Я видела женщин, которых влекли в рабство.
Их руки были связаны, волосы растрепаны.
Одна ступала разутой ногой в кровь мужа,
Другая спотыкалась о тело брата.
Каждая плакала о своем, а я – обо всех.
Об умерших родителях, и о тех, кто жив.
Слезы иссякли. Вздохи замолкли. Тоска не утихла.
Слушаю ветер – не принесет ли он вести?
Но не приходят ко мне родные тени.
Пропасть разверзлась между мною и близкими.
Продолжительная борьба против власти одной-единственной страсти сама по себе тоже рабство.
А деревья шумят и шепчут о зеленой воле, о неоглядном раздолье. А с дерева на дерево птицы перелетают, и любятся птицы, любят друг друга, и свою песню, и свою нелюдскую зеленую волю. Зовет лесная опушка все глубже и глубже, в лес. И чем глубже уходишь в лес, тем светлее горят в глубинном молчанье и шепоте леса любимые черные глаза. Чем глубже уходишь в лес, тем глубже и вольнее душа, тем меньше у нее желанья и способности принять человеческое рабство, дозволить своей доле быть игрушкой в чужой холодной расчисленной игре.