Иосиф Александрович Бродский

Полно петь о любви,

пой об осени, старое горло!

Лишь она своей шатер распростерла

над тобою, струя

ледяные свои

бороздящие суглинок сверла,

пой же их и криви

лысым теменем их острия;

налетай и трави

свою дичь, оголтелая свора!

Я добыча твоя.

6.00

Другие цитаты по теме

Заморозки на почве и облысенье леса,

небо серое цвета кровельного железа.

Выходя во двор нечётного октября,

ёжась, число округляешь до «ох ты бля».

Ты не птица, чтоб улетать отсюда,

потому что как в поисках милой всю-то

ты проехал вселенную, дальше вроде

нет страницы податься в живой природе.

Зазимуем же тут, с чёрной обложкой рядом,

проницаемой стужей снаружи, отсюда — взглядом,

за бугром в чистом поле на штабель слов

пером кириллицы наколов.

Она надевает чулки, и наступает осень;

сплошной капроновый дождь вокруг.

И чем больше асфальт вне себя от оспин,

тем юбка длинней и острей каблук.

В небе без птиц легко угадать победу

собственных слов типа «прости», «не буду»,

точно считавшееся чувством вины и модой

на тёмно-серое стало в конце погодой.

Всё станет лучше, когда мелкий дождь зарядит,

потому что больше уже ничего не будет,

и ещё позавидуют многие, сил избытком

пьяные, воспоминаньям и бывшим душевным пыткам.

Октябрь — месяц грусти и простуд,

а воробьи — пролетарьят пернатых —

захватывают в брошенных пенатах

скворечники, как Смольный институт.

Полно петь о любви,

пой об осени, старое горло!

Лишь она своей шатер распростерла

над тобою, струя

ледяные свои

бороздящие суглинок сверла,

пой же их и криви

лысым теменем их острия;

налетай и трави

свою дичь, оголтелая свора!

Я добыча твоя.

Вздрогнет крылом птенца небо,

Уронит на землю голубые крохи.

Вырвутся из травы плена

К облакам васильков вздохи.

Выкипит льдинкой лето

На жарких детских ладонях,

Созреет колосьями лунного света,

В дождях проливных утонет.

И полетят по остывающим небесам

Дней сентября лоскуты золотые,

А дальше — ты знаешь сам -

Осень, глаза пустые...

Вполголоса — конечно, не во весь -

прощаюсь навсегда с твоим порогом.

Не шелохнется град, не встрепенется весь

от голоса приглушенного.

С Богом!

По лестнице, на улицу, во тьму...

Перед тобой — окраины в дыму,

простор болот, вечерняя прохлада.

Я не преграда взору твоему,

словам твоим печальным — не преграда.

И что он — отсюда не видать.

Пучки травы... и лиственниц убранство...

Тебе не в радость, мне не в благодать

безлюдное, доступное пространство.

Желтый, серый, темно-желтый. Если это цвета осени, то видимо Бог отличный художник.

Перед тем как похолодать, на какое-то время теплеет.

Русская поэзия в целом — это нечто серьезное, и люди очень редко позволяют себе шутить. Понимаете, когда пишешь стихи, особенно когда ты молод, всегда знаешь, всегда предвидишь, что существует некий сардонический разум, который будет смеяться и над твоими восторгами, и над печалями. И идея в том, чтобы победить этот сардонический разум. Лишить его шанса. А единственный шанс лишить его шанса — это смеяться над собой. Ну, я так и делал одно время. Но ирония очень разобщает. Она в самом деле не освобождает, особенно если ирония направленная, если у иронии есть потребитель, обозначенный потребитель, сардонический читатель. Единственный способ победить этого малого, если он все же существует — а лучше подозревать, что он существует, — это возвышенность утверждения, или его значительность, или торжественность, чтобы он не смог насмехаться. Я начал делать такие вещи и, надеюсь, сделал. Способность смеяться над собой и шутить осталась при мне, и время от времени я к ней прибегаю.