Евгений Александрович Евтушенко

Другие цитаты по теме

Любовь неразделенная страшна,

но тем, кому весь мир лишь биржа, драка,

любовь неразделенная смешна,

как профиль Сирано де Бержерака.

Один мой деловитый соплеменник

сказал жене в театре «Современник»:

«Ну что ты в Сирано своем нашла?

Вот дурень! Я, к примеру, никогда бы

так не страдал из-за какой-то бабы...

Другую бы нашел — и все дела».

В затравленных глазах его жены

забито проглянуло что-то вдовье.

Из мужа перло — аж трещали швы! -

смертельное духовное здоровье.

О, сколько их, таких здоровяков,

страдающих отсутствием страданий.

Для них есть бабы: нет прекрасной дамы.

Я первокурсник, у меня под глазами мешки.

Я похудел и хожу тихо тенью.

Влюблённый призрак пострашнее трупа,

а ты не испугалась, поняла,

и мы, как в пропасть, прыгнули друг в друга,

но, распростерши белые крыла,

нас пропасть на тумане подняла.

И мы лежим с тобой не на постели,

а на тумане, нас держащем еле.

Я — призрак. Я уже не разобьюсь.

Но ты — живая. За тебя боюсь.

— Слышь, Дань, он не уходит.

— Брат.

— ... а потом в Николаевский банк зашел, спросил — мать-то записала все, а мне охранник, козел, говорит: нет такого. Ну, думаю, все... Если в музее никого... Денег-то нет, паспорт на каждом шагу спрашивают. Хорошо, штаны милицейские надел.

Ты никогда не бывал

В нашем городе светлом,

Над вечерней рекой

Не мечтал до зари.

С друзьями ты не бродил

По широким проспектам,

Значит ты не видал

Лучший город земли.

Песня плывёт, сердце поёт,

Эти слова — о тебе, Москва!

Вы слышали об эксперименте, который провел один американский журналист в Москве в семидесятых? Он встал у какой-то двери обычного, ничем не примечательного здания. Вскоре за ним встал еще кто-то, потом еще и еще. В мгновении ока выстроилась очередь длиной в квартал. Никто ни о чем не спрашивал. Каждый думал: раз есть очередь, значит оно того стоит.

Долг журналистов – нынешних, грядущих —

усовестить народ и власть имущих.

Может, можно отмолчаться,

не переча, не дерзя,

от высокого начальства,

а от совести нельзя.

Процесс обучения в Университете осуществлялся древним как мир способом: помещаешь большое количество молодых людей как можно ближе к огромному количеству книг и надеешься, что каким-то невероятным путем хотя бы что-то из последних перетечет в первых. В то время как указанные молодые люди предпочитают «помещаться» как можно ближе к тавернам и всякого рода забегаловкам — по той же самой причине и с той же самой целью.

Разве же можно,

чтоб все это длилось?

Это какая-то несправедливость...

Где и когда это сделалось модным:

«Живым — равнодушье,

внимание — мертвым?»

Люди сутулятся,

выпивают.

Люди один за другим

выбывают,

и произносятся

для истории

нежные речи о них -

в крематории...

Что Маяковского жизни лишило?

Что револьвер ему в руки вложило?

Ему бы -

при всем его голосе,

внешности -

дать бы при жизни

хоть чуточку нежности.

Люди живые -

они утруждают.

Нежностью

только за смерть награждают.

... я к тому времени уже вырос и принялся скитаться самостоятельно, пока не застрял намертво в Москве, которая настолько откровенно не подходит для нормального человеческого существования, что я как-то незаметно для себя там прижился, в полной уверенности, что, конечно же, скоро сбегу, не в этом году, пожалуй, но в следующем — непременно.