Ночь несется стремительно, как бумеранг, выточенный из наших костей, несется со свистом, со свистом…
Ночь прорастает в землю чёрным упругим волосом.
Ночь закончится ранним завтраком.
Ночь несется стремительно, как бумеранг, выточенный из наших костей, несется со свистом, со свистом…
За все теперь настало время мести.
Обманный, нежный храм слепцы разрушат,
И думы, воры в тишине предместий,
Как нищего во тьме, меня задушат.
Ночь, как любящая мать, кладет свою руку на наш горячий лоб, поворачивает к себе заплаканное маленькое личико и улыбается... Она молчит, но мы знаем, что она чувствует за нас, прижимаемся к ней, и утихает наше маленькое горе.
... Город медленно остывает, затихает, словно вытягивается, как зверь перед тем, как положить одно ухо на лапу и полузакрыть громадный огненный глаз.
Видимо, есть предел горя, которое может вместить человеческая душа. Это как с соляным раствором: наступает момент, когда он уже не поглощает соль.
Любовь — это временное помешательство. Начинается внезапно, как землетрясение, и быстро утихает.
— Нужны ли религиозному человеку долг и совесть? — спросили ученики Ходжу Насреддина.
— Совесть есть песок, которым человек посыпает весьма скользкие ступени Лестницы Богопознания, — ответил мудрец, — а долг — перила этой Лестницы.