Да, сегодня есть свобода передвижения. Я могу поехать куда угодно, и не надо никакого парткома. Но другой не может. Поэтому вся эта свобода — филькина грамота...
0.00
There'll be no strings to bind your hands,
Not if my love can't bind your heart.
Эдуард Хиль
Другие цитаты по теме
Cлайд с цитатойВ действительности, монархия и республика суть только формы одной и той же сущности — государства, и цели последнего одинаково общи для той и другой из них (в области охранения, упорядочения и поддержания народных интересов). Почему же стремление к свободе и равенству должно быть принципиально чуждым одной из этих форм?
... Не знаю, почему вы думаете, что деньги могут заменить жизнь. Невозможно описать, каково это, когда невиновный человек сидит в тюрьме и молится, что придет день свободы.
Не думаю, что деньги вернут мне имя, репутацию, жену, семью и все, что я потерял.
Но беспредельная тирания мужчин, отринув божественное право и законы природы, отняла несправедливыми установлениями у женщин прежнюю свободу, ныне вовсе забытую — женщин с детства приучают не думать о свободе. Униженные нынешними законами, женщины потерпели поражение в войне с мужчинами и вынуждены уступить победителю; а причина тому — не естественная или божественная необходимость, а привычка, воспитание, судьба и некое тираническое стечение обстоятельств.
Каждый раз, смотря на парящих в небе птиц, непроизвольно им завидую: я тоже могла бы быть такой свободной.
Свобода — это сокровище, жгущее нам руки, как деньги заядлым игрокам казино. Мы чувствуем необходимость вручить её кому-нибудь.
Чужая свобода ужасно возмущает и раздражает нас. Вероятно, это потому, что из длинного исторического опыта мы вынесли бесспорное, абсолютное знание, что если где-нибудь увеличивается чья-то свобода, то это стесняет нашу. Но если чужая свобода и не влияет на нашу, её наличие всё равно действует на нас отвратительно. И мы с глубоким пафосом осуждения восклицаем: «Ну, посмотри на них! Что хотят, то и делают!» Но ведь идеал-то у всех один — именно и делать каждому то, что он хочет.
— Все угнетённые стремятся к свободе и справедливости.
— Вот право слово, вы евреи и революционеры не знаете русского народа, но притом всё время пытаетесь его от кого-то спасать и освобождать. Русский народ освобождать нельзя, иначе внутри души его поднимется такой мрак, который поглотит весь мир и первыми — освободителей. Русским народом можно только управлять, для его же собственного блага.
— Даже если это так, зачем избивать? Избивать человека, который итак пойман, ожидает суда с законным наказанием?
— Ну а как же иначе управлять людьми?
— Личным примером, ведя к идеалам справедливости.
— Вы блаженный? Да коли пристанет вам с вашей-то натурой прожить ещё хотя бы пять лет, вы уж точно поймёте, что управлять людьми можно единственно — страхом. Страх лежит в основе любого порядка. Лучше избить одного незаслуженно на глазах у всех, нежели потом избивать каждого, кто потеряет страх и устроит хаос.
— А вам не кажется это бесчеловечным?
— Конечно... Я ведь облечён властью. Невозможно вершить судьбы людей, оставаясь для них человеком.
— Ты знаешь, каково жить в разлуке. Сперва свобода опьяняет, но однажды, ты неизбежно просыпаешься с пустотой внутри, с тупой болью от потери единственных, кто знал тебя.
— Пока эта боль не поглощает тебя полностью.