Страсти густой белок
не обязательно — в слово:
есть естества глоток -
жизни живой основа.
Не запастись им впрок:
как удивительно ново
слышится гулкий рок
в сердцебиенье другого.
Страсти густой белок
не обязательно — в слово:
есть естества глоток -
жизни живой основа.
Не запастись им впрок:
как удивительно ново
слышится гулкий рок
в сердцебиенье другого.
На грани ума и безумия
цветёт пирамидкой каштан,
и Хлебников цифрами думает,
и звук ворошит Мандельштам.
Им тесно в убогой причинности.
Под пыткой впадающий в бред
язык, в безнадёжной повинности,
сдаёт свой последний секрет.
Древесно-густой, поэтический
их голос сливается в гам.
И Пушкин разумно-этический
смеётся их птичьим слогам.
Единой страсти мало для стиха.
Без Музы ничего не происходит.
Она приходит — кто её искал?
Искал, но не нашел. Она уходит.
Поэт — один. Наедине со злом,
С самим собой — распущенным и вредным.
Гуляет он в толпе, от страсти бледный
И бровь его завязана узлом.
— Стих-насилие над речью. Обычный человек не ищет ритмов и созвучий. Хвала обычному человеку! Он просит есть, или торгуется, или кричит от боли. Поэт же объезжает дикую речь, как наездник укрощает жеребца. С этой минуты конь бежит туда, куда надо поэту. Стоит ли удивляться, что женщины чувствительны к стиху?
— На что это вы намекаете...?
— Я? Ни на что. Я лишь хочу заметить, что в любви — благослови ее Господь Миров! — тоже есть доля насилия. Начиная от потери девственности — и до потери части привычек, неугодных возлюбленному существу. Радостен тот, кому довелось испытать это насилие!
Лук почуял весну -
И порей, и латук.
И на солнца блесну
Он проклюнулся вдруг -
Прочь из душных хором
И темниц шелухи! -
Он зеленым пером
Пишет марту стихи!
Земные страсти морской воде подобны, много в ней солей,
Чем больше пьешь ее, испытываешь жажду ты сильней…
Звезда катилась по небу так долго,
что я примету вспомнил: загадать
мне нужно что-то... и успел. Желанье
ожгло тоскою прежней — пусть придет
еще стихотворенье. Так сбылось.
Твои глаза такие чистые, как небо.
Назад нельзя, такая сила притяженья.
Твои глаза, останови это движенье.
Я для тебя остановлю эту планету.
я никогда особо не понимал своих стихов, давно догадываясь, что авторство – вещь сомнительная, и все, что требуется от того, кто взял в руки перо и склонился над листом бумаги, так это выстроить множество разбросанных по душе замочных скважин в одну линию, так, чтобы сквозь них на бумагу вдруг упал солнечный луч.
Служив отлично-благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l Abbe, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
— Что теперь? — спросил Росс.
— Ты сказал всё правильно, хотя и не совсем. То, что произошло сегодня между нами — ненормально. Наши чувства давно уже должны были охладеть, стать спокойнее. А я чувствую себя, как в первый раз, когда ты повел меня в постель в этой комнате. Помнишь, я тогда надела платье твоей матери.
— Ты меня соблазнила.
— А когда всё закончилось, так не казалось. Ты зажег еще одну свечу.
— Хотел получше узнать тебя до утра.