Бельэтаж, ложа пять,
О чем еще мне мечтать?
Девять лебедей пеpедо мной...
Бельэтаж, ложа пять,
О чем еще мне мечтать?
Девять лебедей пеpедо мной...
— Конечно, детский сад — это не Большой театр...
— Дура! Большой театр — это не детский сад!!
Там, на даче, при лучине, Марк Анатольевич стал меня уговаривать возглавить театр. Мои близкие были против, говорили, что я больной, сумасшедший, маразматик и параноик. Жена даже не выдержала: «А если я поставлю условие: я или театр?» Я ответил: «Вообще-то вы мне обе надоели».
— Не думай – это балет или уличный танец, думай, что это танец.
— Поймите, мы участвуем в чемпионате уличных танцев, а это ведь совсем другой мир.
— Тот же самый, Карли. У тебя есть сцена и публика, и ей нужны твои чувства.
Мы не намерены притворяться, что понимаем театр; его не понимает никто — ни люди, состарившиеся на подмостках, ни самые искушенные директора театров, ни даже газетные рецензенты.
Актёр должен быть театральным. Его чувства и их выражение должны быть сильнее, чем чувства и их выражение у зрителя, для того чтобы достичь желаемого воздействия на зрителя. Чтобы театр мог воздействовать на жизнь, он должен быть сильнее, интенсивнее повседневной жизни. Таков закон тяготения. При стрельбе нужно целиться выше цели.
Булгаков так описывал жене свои мучения по поводу постановки «Мольера» у Станиславского:
— Представь себе, что на твоих глазах Сереже (сыну Елены от предыдущего брака) начинают щипцами уши завивать и уверяют, что это так и надо, что чеховской дочке тоже завивали, и что ты это полюбить должна.
Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.
Я виноват перед тобой,
Где ты теперь и что с тобой?
Возвращайся холодным утром,
Возвращайся в трамвае людном,
Возвращайся мне очень трудно,
Возвращайся и оставайся,
Возвращайся в тумане ночи,
Возвращайся когда захочешь,
Возвращайся я без тебя устал.