Можешь не волноваться. Все выходит из-под контроля самым лучшим образом.
— Как там называется эта ваша национальная английская игра?
— Э… крикет? Самоуничижение?
— Ах да, вспомнила: парламентская демократия.
Можешь не волноваться. Все выходит из-под контроля самым лучшим образом.
— Как там называется эта ваша национальная английская игра?
— Э… крикет? Самоуничижение?
— Ах да, вспомнила: парламентская демократия.
— Майк будет консультантом в этом деле. И все.
— Это плохая идея, капитан.
— Да он по-любому влезет в это чертово дело! А так мы держим его на коротком поводке — контролируем.
— Я вообще-то здесь стою, кэп.
Если люди перестанут упражнять свой ротовой аппарат, подумал он, у них начнут работать мозги.
Не стоит волноваться о том, что нам неподвластно.
(Нет смысла волноваться о том, чем ты не можешь управлять.)
Об этом его известило подсознание — та несносно капризная часть человеческого мозга, которая никогда не отвечает на вопрос прямо, лишь подсовывает какие-то многозначительные намёки, а потом снова погружается в себя, тихонько что-то жужжа, и не говорит ничего членораздельного.
— Рад, что ты точно последовал указаниям, — сказал он. — Я боялся, что ты выйдешь из моего кабинета через дверь, а не через окно. Тогда бы ты попал в беду.
Знаете, некоторые, когда волнуются, теряют вес? Когда я волнуюсь, я ем сыр с багетами.
Они думают, что я не контролирую себя... но я никогда ещё не контролировал столь многого.
Наша нервная система совершенствовалась больше двухсот тысяч лет и до сих пор не видит различий между саблезубым тигром и выступлением с докладом перед аудиторией в 20 человек.