Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого «кого-то», который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления.
Сущность всякой веры состоит в том, что она придает жизни такой смысл, который не уничтожается смертью.
Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъярённого зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он все держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь — день и ночь — подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно — неизбежного дракона и мышей, — и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.
Думать, что нам в наше время надо верить тому же самому, чему верили наши деды и прадеды, — это все равно, что думать, что, когда ты вырос, тебе будет впору твоя детская одежда.
Я долго жил в этом сумасшествии, особенно свойственном, не на словах, но на деле, нам – самым либеральным и ученым людям. Но благодаря ли моей какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу, заставившей меня понять его и увидеть, что он не так глуп, как мы думаем, или благодаря искренности моего убеждения в том, что я ничего не могу знать, как то, что самое лучшее, что я могу сделать, – это повеситься, – я чуял, что если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь.
Моя душа разрывалась на части, ведомая местью и поиском утешения. Я впадала в безрассудство. Поддавалась на происки своей одуревшей фантазии, которая меня превращала в ревнивую безумицу. Будучи на взводе, в заведенном состоянии, пропитавшись насквозь ненавистью к Измайлову, проклиная его за ложь и жестокие игры со мной. Мне стоило успокоиться, а я не могла, накручивала себя, накручивала... Когда же этот тумблерок накрутки сломается, даст сбой, откажет? Может тогда мне удастся уберечь себя, Никиту, всех, от глупостей, которые я могу натворить в таком состоянии? А я могла. Я умела и практиковала это.
Я, будто на ощупь, с завязанными глазами, медленно подходила к пропасти. Чудом двигаясь вдоль края и не срываясь вниз.
И в итоге, я таки оступилась, сорвавшись в эту пропасть.
Хорошо это или плохо, но веселье — главный щит шута. И без него... все улыбки, все ухмылки, все гримасы, все насмешки исчезают. И остается только человек.
Если жизнь людей не радостна, то это только оттого, что они не делают того, что нужно для того, чтобы жизнь была не перестающей радостью.
…У всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное – вера, дающая возможность жить.
Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом — то уничтожится сама возможность жизни.
Cлайд с цитатой