— Если рассудить, то дороги нам совсем не нужны! А очень даже вредны!
— А почему?
— Потому что, если дороги будут, то по ним неприятель проедет... ... и прямо в сердце России попадёт!
— Если рассудить, то дороги нам совсем не нужны! А очень даже вредны!
— А почему?
— Потому что, если дороги будут, то по ним неприятель проедет... ... и прямо в сердце России попадёт!
— А есть ли в монастыре таинственные чудеса? Знамения там всякие? Призраки, крики… Тени на стене.
— Ваше сиятельство, о призраках и не мечтаем. Нам бы зиму пережить без голода. Это и будет для нас величайшее чудо.
— Путешествию по России, только и слышу: голод, неурожай. Неужели империя наша оскудела умом? Неужели поля обезлюдили, земля перестала рожать?
— Ты кто?
— Игумен! Наставник сих сирых мест! Я вообще никогда не думаю.
— А чем ты тогда отличаешься от моих министров?
— Тем, что живу в медвежьем углу!
— Горишь почему?
— По грехам.
— Так велики?
— Больше кузнечика и меньше воловья носка.
— Значит, почти святой. Для таких у меня места нет. Все переполнено грешниками, как церковь в воскресный день.
— В чём каешься?
— Во всём.
— А если подумать?
— Нет такого греха, который бы я не испробовал.
— Значит, во всех. В воровстве?
— Да разве это грех в России?
— А что скажут помещики?
— Они скажут: «Слава государю-императору!», а если не скажут, то пожалеют, что не сказали.
— Мудрость — состояние ума такое специфическое. Испытывал, владыка?
— Нет, Бог миловал.
Разветвлялась дорога, но вскоре сходились опять
Обе ветви — в одну. Для чего это нужно, не знаю.
Для того ль, чтобы нам неизвестно кого переждать
Можно было: погоню? Проскочит — останемся с краю,
Не замечены, в лиственной, влажно-пятнистой тени.
Или, может быть, лишний придуман рукав, ответвленье
Для мечтателей тех, что желают остаться одни
И, мотор заглушив, услыхать соловьиное пенье?