Игорь Северянин

Ты меня совсем измучила может быть, сама не ведая;

Может быть, вполне сознательно; может быть, перестрадав;

Вижусь я с тобой урывками: разве вместе пообедаю

На глазах у всех и каждого, — и опять тоска — удав.

О, безжалостница добрая! Ты, штрихующая профили

Мне чужие, но знакомые, с носом мертвенно-прямым!

Целомудренную чувственность мы зломозгло объутопили

Чем-то вечно ожидаемым и литаврово-немым:

Слушай, чуждая мне ближница! обречённая далёчница!

Оскорбить меня хотящая для немыслимых услад!

Подавив негодование, мне в тебя так просто хочется,

Как орлу — в лазорь сияльную, как теченью — в водопад!

0.00

Другие цитаты по теме

Нет тяжелее и позорней,

Судьбы доступнаго цветка!

Но есть цветы с иным уделом:

Есть ядовитые цветы!..

Их счастье в том, что их расцвета

Не потревожит человек...

Но грешники — безгрешны покаяньем,

Вернуть любовь — прощение вернуть.

Но как боюсь я сердце обмануть

Своим туманно-призрачным желаньем:

Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!

И в зле добро, и в добром злоба,

Но нет ни добрых, нет ни злых,

И правы все, и правы оба, -

И правоту поет мой стих.

И нет ни шведа, ни японца.

Есть всюду только человек,

Который под недужьем солнца

Живет свой жалкий полувек.

Цветы не думают о людях,

Но люди грезят о цветах...

Цветы не видят в человеке

Того, что видит он в цветке...

Цветы людей не убивают –

Цветы садов, цветы полей...

А люди их срывают часто!

А люди часто губят их!

Когда душа твоя

устанет быть душой,

Став безразличной

к горести чужой,

И майский лес

с его теплом и сыростью

Уже не поразит

своей неповторимостью.

Когда к тому ж

тебя покинет юмор,

А стыд и гордость

стерпят чью-то ложь, —

То это означает,

что ты умер…

Хотя ты будешь думать,

что живешь.

Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?

Каково это — быть отверженным? Быть наказанным не за преступление, а за потенциальную возможность его совершить?

Пусть страшен путь мой, пусть опасен,

Ещё страшнее путь тоски...

Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, повседневные добрые чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.