Ты значил все в моей судьбе.
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о тебе
Ни слуху не было, ни духу.
Ты значил все в моей судьбе.
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о тебе
Ни слуху не было, ни духу.
Мне говорили: увидишь, и в горле затихнет звук, кудри черные обволокут плечо, и дракон, что живет в позвоночнике, тут же расправит крылья и опустит голову на твои ключицы.
Мой позвоночник — 11 лезвий и 8 жал,
Ты ушла — я ни словом не возражал —
Лишь ладонь разжал,
Когда стало тесно.
Мне говорили: в глазах тех не сыщешь дна, пропадешь и не вынырнешь — и погубит тебя она, и беда с тобой приключится.
Вот он я, кто ранил, а после смиренно ждал.
Оголенный провод, пустая комната и кинжал —
Я цветы наши срезал и больше их не сажал —
Без тебя я пустое место.
Что любовь — это дар, книги, конечно, лгут: тысячи брошенок ищут твой стылый след, но когда ты заносишь над ними свои слова — сердце за сердцем падает в талый снег. Падает, угасая. Я стою ближе всех, обожженная и босая, прикрывая подолом кусочек живой земли.
Боль повсюду, куда бы я ни бежал,
Мое сердце никто так не обнажал -
Я бы вырвал его, похоронил, сбежал,
Но за мною тень твоя следует, как невеста.
Мы случились однажды — больше мы не смогли, и весна отказалась просить за нас.
Этот раб сто раз в печали умирал.
Раз бы в радости родиться, — тем живу!
Атаи болел разлукой сотни раз.
Раз бы встречей излечиться, — тем живу!
Мы вместе умирали много раз перед рассветом.
Я вспоминаю, что запомнил — имя, губы и смех в глазах,
воздушность платья, лето...
И сладкое тепло её груди,
и это расстоянье меж сосков,
измеренное сотней долгих поцелуев,
а меж зрачков — биенье сердца и две слезы.
Я так люблю её. До самой глубины глубин.
И до последних взмахов крыла над пропастью,
когда душа и плоть едины.
И плоть уже не плоть.
И не душа — душа.
Жизнь так нелепа без любви. Я понял это.
И я люблю ее жестокость, нежность... И чистоту!
Той ночи не хватает. Пусто.
А голос скрипки летит ко мне сквозь темноту.
Вся кровь моя отравлена тоской.
Повсюду хмурый сумрак.
Бессонница прокурена насквозь.
Печальная постель.
И я теперь другой...
И вот я снова заставляю руку писать
и спорить с тишиной.
Человек должен либо вообще не уезжать, либо вообще не возвращаться, ведь по возвращении никогда не находишь того, что оставил, и впадаешь в разлад с собой.
Пока ты с другими там примеряешь планы, на Ниццу, Ницше, на «да-да, вот здесь и ниже»,
Я по стеклу в душевой утекаю плавно, я оседаю на пол, и кафель лижет
меня повсюду, до куда только достанет. И день утекает, словно сквозь пальцы жидкость,
И я забываю, когда уже солнце встанет, что я еще собственно даже и не ложилась.
Пока ты чинишь машину, и пишешь хокку, заказываешь пиво себе в спорт-баре,
Я пробираюсь по горной тропинке в воздух и улыбаюсь, мать твою, улыбаюсь.
Я научаюсь жить в безвоздушном мире, я открываюсь каждому, кто попросит,
Я перемыла все, что нашлось в квартире и не разбила, хотя подмывало бросить.
Пока ты там злишься, ревнуешь, врешь мне, а так же глупо веришь в чужие сказки,
Я написала прозы тебе две простыни, я наварила груды вареньев разных.
Я одолела боль свою, оседлала, я отняла у нее по тихому все ее силы,
Я поняла, что я все могу. И надо же! Даже вернуться, видишь, не попросила.
Люди, как на всех вокзалах мира, торопились... Вокзалы... Есть ли на земле еще такие места, где совершалось бы столько молчаливых человеческих драм, сколько их ежедневно, ежечасно совершается на вокзалах?! Вокзалы — немые свидетели пылких заверений возвратиться, которые потом — исподволь, незаметно — зарастают травой забвения; клятв, в тот момент искренних, но со временем забытых, заглушенных расстоянием; утраченной веры в то, что было незыблемо; свидетели любви, горящей, как факел, а факел этот, отдаляясь, тускнеет, а затем и гаснет совсем; свидетели разлук навеки, когда сердце разрывается от тоски и боли, но после разлуки — пройдут дни, может быть, годы — боль притупляется, и лишь на сердце остаются рубцы, как после тяжелой болезни.