— Как ты заметил, но мертвые — мы парни живучие!
— Но больно, блин!
— Как ты заметил, но мертвые — мы парни живучие!
— Но больно, блин!
— Как в старом-добром Додж-Сити. Эти парни не тому дорогу перешли. Я на этом собаку съел.
— Горячо!
— Отлично, заработало. Давай-ка я те преподам пару-тройку уроков войны на диком Западе. Первое: только дурень лезет на колокольню церкви. Там я ищу сразу. Второе: они обожают гостиничные окна.
— Похоже, у них в команде только один дурень.
— Иногда, этот парень выбирает крышу.
— Такого я еще не видал. Похоже на тот катаклизм, который Проктор упоминала.
Но я хочу предупредить тебя: часто бывает так, что боль и тоска возвращаются как раз тогда, когда ты собираешься уснуть. Они, подобно бандитам, прячутся в засаде и дожидаются того момента, когда ты теряешь способность сопротивляться. Тогда они внезапно выскакивают из укрытия и набрасываются на тебя.
А дети, как известно, не ведают, что творят. Дети даже не осознают, что причиняют кому-то боль. У них нет сострадания. Понимаешь?
А ещё.. Ещё я знаю, как выглядит искренность, которой нигде больше не осталось. Мы словно огромное умирающее дерево, что колышется на ветру, засыпая под шёпот безмирия, но всё ещё пьющее кровь планеты, наполняя её болью.
Никогда не думала, что горе может вызывать физическую боль. Мне кажется, что мое тело просто скручивает от этого. Я не могу вернуться в школу. Не хочу видеть ни подруг, ни его. Я сижу дома и не выхожу, но мне не становится лучше, я чувствую себя несчастной. Прошло уже много дней, но боль не ослабевает. Каждый день просыпаюсь и я надеюсь, что все это было лишь страшным сном и все на самом деле по-прежнему, но это не сон...
Прорыв дамб был испытанием для жителей города. Те, кто остался — остался по причине. Так у них возникло чувство общности, что бывает во время кризиса. Все мелочи уходят, остаётся всё самое главное, ценное. Больно, когда тебя видят таким незащищенным. Нужно уметь доверять, а многие из нас давно лишились этой способности. Нравится нам это или нет — мы нужны друг другу, притом очень сильно. Моя мать была права: мир небезопасен для такой, как я, но, может, и я небезопасна для мира?.. И раз я не смогу испытать настоящей любви — надо использовать это проклятье себе во благо.