Юрий Левитанский

Тихо. Сумерки. Бабье лето.

Четкий,

частый,

щемящий звук -

будто дерево рубят где-то.

Я засыпаю под этот звук.

Сон происходит в минувшем веке.

Звук этот слышится век назад.

Ходят веселые дровосеки,

рубят,

рубят

вишневый сад.

У них особые на то виды.

Им смешны витающие в облаках.

Они аккуратны.

Они деловиты.

У них подковки на сапогах.

Они идут, приминая травы.

Они топорами облечены.

Я знаю -

они, дровосеки, правы.

Эти деревья обречены.

Но птица вскрикнула,

ветка хрустнула,

и в медленном угасанье дня

что-то вдруг старомодно грустное,

как дождь, пронизывает меня.

Ну, полно, мне-то что быть в обиде!

Я посторонний. Я ни при чем.

Рубите вишневый сад!

Рубите!

Он исторически обречен.

Вздор — сантименты! Они тут лишни.

А ну, еще разик! Еще разок!

... И снова снятся мне

вишни, вишни,

красный-красный вишневый сок.

0.00

Другие цитаты по теме

Ну что ж, мой друг, приходит наше время.

Эй, брадобрей, побрить и освежить!..

И вдруг поймешь — ты жизнь успел прожить,

и, задохнувшись (годы пролетели),

вдруг ощутишь, как твоего чела

легко коснулись вещие крыла

благословенной пушкинской метели…

Ну что ж, мой друг, двух жизней нам не жить,

и есть восхода час и час захода.

Но выбор есть и дивная свобода

в том выборе, где голову сложить!

Как поживаешь? Ты хорошо поживаешь.

Руку при встрече дружески пожимаешь.

Мне пожимаешь, ему пожимаешь руку,

Всем пожимаешь — недругу или другу.

— Ах, — говоришь, — не будем уж так суровы!

Будем здоровы, милый, будем здоровы! -

Ты не предатель. Просто ты всем приятель,

И оттого-то, наверное, всем приятен.

Ты себя делишь, не отдавая полностью,

Поровну делишь между добром и подлостью,

Стоя меж ними, тост предлагаешь мирный.

Ах, какой милый! Ах, до чего же милый!

Я не желаю милым быть, не желаю.

То, что посеял, — то я и пожинаю.

Как поживаю? Плохо я поживаю.

Так и живу я. Того и тебе желаю.

Семимиллионный город не станет меньше,

если один человек из него уехал.

Но вот один человек из него уехал,

и город огромный вымер и опустел...

И убивали, и ранили

пули, что были в нас посланы.

Были мы в юности ранними,

стали от этого поздними.

Вот и живу теперь — поздний.

Лист раскрывается — поздний.

Свет разгорается — поздний.

Снег осыпается — поздний.

Снег меня будит ночами.

Войны снятся мне ночами.

Как я их скину со счета?

Две у меня за плечами.

Были ранения ранние.

Было призвание раннее.

Трудно давалось прозрение.

Поздно приходит признание.

Ну что с того, что я там был. Я был давно, я все забыл.

Не помню дней, не помню дат. И тех форсированных рек.

Я неопознанный солдат. Я рядовой, я имярек.

Я меткой пули недолет. Я лед кровавый в январе.

Я крепко впаян в этот лед. Я в нем как мушка в янтаре.

Жизнь — не сценарий, её не перепишешь. А жаль! Многое изменить или совсем вычеркнуть — ой как хочется!

И так до скончания века — убийство будет порождать убийство, и всё во имя права и чести и мира, пока боги не устанут от крови и не создадут породу людей, которые научатся наконец понимать друг друга.

Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?

Печально, но факт: чем меньше у нас денег, тем чаще мы хватаемся за бумажник.