Дмитрий Сергеевич Мережковский

Под куполом бесстрастно молчаливым

Святых небес, где всё лазурь и свет,

Нам кажется, что можно быть счастливым,

А счастья нет.

Мы каждое мгновенье умираем,

Но всё звучит таинственный обет,

И до конца мы верим и желаем;

А счастья нет.

И в ужасе, и в холоде могилы

Нас манит жизнь и солнца милый свет,

Их разлюбить мы не имеем силы,

А счастья нет.

Отрекаясь от Бога, от абсолютной Божественной личности, человек неминуемо отрекается от своей собственной человеческой личности.

В доме Романовых... таинственное проклятие переходит из рода в род. Убийства, измены, кровь и грязь... Петр I убил своего сына; Александр I — своего отца; Катерина II убила своего мужа. А кроме этих великих и известных жертв, существуют жалкие, неизвестные и несчастные выкидыши самодержавия... задушенные, как мыши в темных углах, в казематах Шлиссельбургской крепости. Плаха, петля и яд — вот истинные символы российского самодержавия. Миропомазание на челе царей поистине стало печатью Каина.

Пощады я молю! Не мучь меня, Весна,

Не подходи ко мне с болезненною лаской

И сердца не буди от мертвенного сна

Своей младенческой, но трогательной сказкой.

И хочу, но не в силах любить я людей:

Я чужой среди них; сердцу ближе друзей —

Звёзды, небо, холодная, синяя даль

И лесов, и пустыни немая печаль...

С улыбкою бесстрастия

Ты жизнь благослови:

Не нужно нам для счастия

Ни славы, ни любви,

Но почки благовонные

Нужны, — и небеса,

И дымкой опушенные

Прозрачные леса.

Одна из глубочайших особенностей русского духа заключается в том, что нас очень трудно сдвинуть, но раз мы сдвинулись, мы доходим во всем, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии, до крайности.

«Христос воскрес», — поют во храме;

Но грустно мне... душа молчит:

Мир полон кровью и слезами,

И этот гимн пред алтарями

Так оскорбительно звучит.

Когда б Он был меж нас и видел,

Чего достиг наш славный век,

Как брата брат возненавидел,

Как опозорен человек,

И если б здесь, в блестящем храме

«Христос воскрес» Он услыхал,

Какими б горькими слезами

Перед толпой Он зарыдал!

Ежели Бог — абсолютная свобода, то дьявол — абсолютное рабство.

И все ж тоска неодолимая

К тебе влечет: прими, прости.

Не ты ль одна у нас родимая?

Нам больше некуда идти.

Так, во грехе тобой зачатые,

Должны с тобою погибать

Мы, дети, матерью проклятые

И проклинающие мать.