Учись у родника, который лихорадит ночные сады, и никто не знает, когда он смеётся и когда плачет, когда начинается и когда кончится.
Ни мыльных пузырей, ни свинцовых пуль. Настоящее стихотворение должно быть незримым.
Учись у родника, который лихорадит ночные сады, и никто не знает, когда он смеётся и когда плачет, когда начинается и когда кончится.
Ни мыльных пузырей, ни свинцовых пуль. Настоящее стихотворение должно быть незримым.
— Глеб, а ты знаешь какие-нибудь стихи?
— Угу, — отозвался тот.
— Прочитай, а? Только чтобы про любовь.
— Про любовь? — Корсак усмехнулся. — Нет проблем. Слушай!
Вы лежали в гамаке
С сигаретою в руке
И невольно искривляли
Тело где-то в позвонке.
Вы лежали у реки
Ни близки, ни далеки,
И губами выдували
Слюни, словно пузырьки,
Я хотел быть ветерком,
Я хотел быть гамаком,
Грудь Вам лапками царапать
Легкокрылым мотыльком.
Я хотел бы быть рекой,
Гладить Вас своей рукой,
Гладить волосы и тело -
Вот я ласковый какой:
Я хотел быть ветерком,
Я хотел быть мотыльком,
Только на хрен Вы мне сдались
С искривленным позвонком.
Каждый из нас может писать стихи,
Но не каждый может вложить в них смысл
И искренность своей души.
Святейшее творенье моря и песка,
В руках моих мила и так близка.
Владея её, я мотыльком летел
К невинному огню, сто в ней горел.
Отзывчивое тело, нежный стан,
Наш негасимый страсти ураган.
И губ её ответ – хмельной дурман.
Сюжет нашей любви уже воспет,
Но не закончен сей еще сонет.
Любовь – продленья жизни эликсир,
И пусть тот день – лишь все, что дал нам мир,
Он — счастье, придающее мне силу,
Я счастье унесу с собой в могилу.
Ах да, и вправду, стихи, чертовски
забавная штука, когда на тебя обрушивается
вся тяжесть этого мира.
Рифма — это когда слова чокаются, как мы чокаемся стаканами, когда хотим дружно выпить.
В пожухлом венке из лилий
смерть
устало бредёт
и поёт, и поёт, -
щиплет свою гитару,
белую словно лёд,
и поёт, и поёт.
На колокольнях жёлтых
смолкают колокола.
На парусах серебристых
по ветру пыль поплыла.
Когда я не думаю о сочинении стихов, и думаю о чем-то живом и ярком, и потом я замечаю это, я ловлю себя, думая об этом, и я думаю: «Ах!» И это оставляет мои сочинения чистыми, беспримесными...