Я хотел бы о многом сейчас сказать,
И встречать Новый год по привычке.
Только ходят раз в сутки к тебе поезда,
И, к несчастью, стоят электрички.
Я хотел бы о многом сейчас сказать,
И встречать Новый год по привычке.
Только ходят раз в сутки к тебе поезда,
И, к несчастью, стоят электрички.
Сколько жизней у нас? Сколько времени?
Мы так быстро идем, точно склеены.
Сколько стуков в окно, откровений в них
Меня крепко держали за кисть?
Помнишь зиму с пургой, да метелями?
Мы сидели у печки неделями...
А сестренка мне, дура, не верила:
Я писала письмо, в нем про жизнь.
Помнишь, милый, как лежа под деревом,
В сапогах, и с оранжевым веером,
Я клялась, раза три, под давлением
Холодов, что спущусь таки вниз.
Ты молчал. Это были сомнения.
Веер плавал в болоте со змеями.
И не то чтобы плохо, но бременем
Мы на целый январь увлеклись.
Пока мы дружно сидим в темницах,
На мешочках с горохом. Страна очень бурно
Обсуждает своё поражение,
Стоит ли с ним мириться,
Как же нам дальше обогащаться,
В том числе, и культурно!
Не плачь, мой свет, и это когда-то кончится...
Забудь все уроки химии и истории.
Вы если встретитесь, спроси у его Высочества:
Когда уже потеплеет на юге море?
Если тебе уже тридцать пять,
А жены даже нет «в проекции»,
Не спеши на нее «плевать» —
Еще будет не раз хотеться.
Ты покидаешь город сквозь слезы и грусть,
Видно в окно как «принцессы» стоят на трассе.
Все, что теряет со временем цвет и массу,
Не поменяет состав и начальный вкус.
Мы – чужаки. И планета нам – дом на время,
Стол для обеда и пища для всех гостей.
Самое сложное в доме – проснуться в семь,
Чтобы весь день бороться с недетской ленью.
Прыгнешь в трамвай, улыбаясь, сорвешь билет.
Вкус табака приземлится в тебе и с хрустом
Ляжет в том месте, где вечно тепло и пусто,
Только мерцает что-то на глубине.
Ушел июнь, горит тропа созвездий,
Дела отложены еще раз на «потом».
К тебе спешу я в коммунальный дом,
На чашку чая: выбритый и трезвый.
А в небе черном то и дело страшный гром,
А в голове неразрешенных споров много:
Мне этой ночью стало стыдно перед Богом,
Ведь я не раз пренебрегал чужим добром.
Теперь бегу, не чувствуя двух ног,
В руке торчат ключи от новой «Лады».
И небу светлому глаза уже не рады,
Из-за того, что я кому-то не помог.
Увижу его под крышей, в невыглаженной рубашке.
Он стал одиноким дядей и, кажется, только пил...
Ты сделай, Господи, правда, как было уже однажды.
Ему ведь не хватит время, и может быть, даже сил!
В газетах пишут о президенте, да о вакцинах...
Зеленым шрифтом сияют займы для работяг.
В России иметь не модно березу с сыном,
Моднее, когда ты куришь
«Альянс» в затяг.
А дождь топил, топил пороги,
И под ногами плыл асфальт.
Слова в толпе теряли слоги,
В глазах людей смеялся май.
Дождь заливал их звездолеты,
Стекал по крышам на авто.
И кружка тыквенного меда
Смотрела, бедная, в окно.
А дождь топил, топил дороги,
И растворялся пепел в нем.
Так на детей кричали Боги,
За то, что те не спали днем.
Дождь провожал меня до дома,
И заводил в сырой подъезд:
Там все с утра казалось новым,
И незначительным на вес.
Дождь умирал и был повсюду,
С убогих лиц смывал он грим,
А город превращался в груду
Камней, напоминавших Рим.
Два партизана шли под крышей,
На вид по восемь где-то лет.
И было даже мертвым слышно,
Как папа им кричал вослед.
Долго бродить, когда небо уже уснуло,
И протестуя, псы убежали в дом...
Дай-ка, достану из сумочки записную.
Я без нее дождусь, но с большим трудом.