А еще у меня есть оружие для борьбы с шумом. Это тоже шум, но он лучше.
Моя мать. Сейчас она скажет: «Доброе утро, Бен».
— Доброе утро, Бен.
Люди говорят так независимо от того, доброе оно или нет. Люди никогда не говорят «Дурное утро».
А еще у меня есть оружие для борьбы с шумом. Это тоже шум, но он лучше.
Моя мать. Сейчас она скажет: «Доброе утро, Бен».
— Доброе утро, Бен.
Люди говорят так независимо от того, доброе оно или нет. Люди никогда не говорят «Дурное утро».
Как только люди видят лошадь, так сразу норовят ее оседлать, а кто-нибудь слышал, чтобы лошадь об этом просила?
В играх можно быть кем и чем угодно. Здесь же ты только один — урод, которого видишь в зеркале.
Помнишь, когда я был маленький, я пытался запихнуть слёзы обратно в твои глаза? Это потому что я не хотел, чтобы ты расстраивалась.
Будущее музыки с каждым годом всё больше определяется прошлым, и оно становится настоящей угрозой для её развития.
Ига поразила сама уже мысль, что кто-то может не интересоваться музыкой. Это было вроде как не интересоваться счастьем.
— Был в вашей жизни момент, когда вы осознали — вот да, сейчас я настоящий мужик?
— Знаете, мне абсолютно наплевать, мужик я, баба или растение. Абсолютно. Знаете почему? Потому что мне не нужно себе ничего доказывать. Я очень люблю музыку. Я много всего люблю, но музыку в частности. И когда я связан как-то с музыкой — слушаю ее или играю, меня нет — я в ней растворяюсь. И там нет ни мужского, ни женского, никакого начала. Я отсутствую. А когда отсутствуешь, доказывать-то нечего. Я, может, скажу ужасную вещь, но мужчинам, которые гордятся только тем, что они мужчины, просто больше нечем гордиться.
Далёкий путь, не отдохнуть,
А, ну, играй и пой, моя гармошечка!
Про отчий дом, тоску о нём,
О том, как ночь летит, пылит дороженька.
Про то, какие звёзды светят мне во мгле,
О том, как много разных бед на земле,
О том, как наши сёстры помнят о нас,
Про то, что сердцу не забыть любимых глаз.