Ты подбросил камеру в воздух,
И она снимает звёзды
И она снимает небо,
Ты так хотел зафиксировать вечность.
Ты подбросил камеру в воздух,
И она снимает звёзды
И она снимает небо,
Ты так хотел зафиксировать вечность.
Мы забыли выключить камеру,
На стекле объектива останутся
Только капли дождя и память
Об исчезнувших цивилизациях...
Я буду молчать и смотреть на горизонт,
В ту точку, где земля сходится с небом.
Всё меняется, всё течёт, но одно
Навсегда останется неизменным.
Мир — пугающее место — да, он знал это, — ненадежное: что в нем вечно? Или хоть кажется таким? Скала выветривается, реки замерзают, яблоко гниет; от ножа кровь одинаково течет у черного и у белого; ученый попугай скажет больше правды, чем многие люди; и кто более одинок — ястреб или червь? Цветок расцветет и ссохнется, пожухнет, как зелень, над которой он поднялся, и старик становится похож на старую деву, а у жены его отрастают усы; миг за мигом, за переменой перемена, как люльки в чертовом колесе. Трава и любовь всего зеленее; а помнишь Маленькую Трехглазку? Ты к ней с любовью, и яблоки спеют золотом; любовь побеждает Снежную королеву, с нею имя узнают — будь то Румпельштильцхен или просто Джоул Нокс: вот что постоянно.
Я стою под красным солнцем, на земле, где нет растений.
В клочьях пластика и кольцах ядовитых испарений.
Сгусток выхлопного дыма, анилиновое пламя.
Я тянусь к тебе, любимый, изъязвлёнными руками.
— Я хочу умереть. Я тысячи лет брожу по земле, я видел и делал все, что только возможно. Смотрел как все, что только мне известно обращается в прах. Снова и снова.
— Прямо, как будто...
— В аду? Да. Я ищу выход целую вечность...
Природа безучастна: покорных ей много, но вечность суждена не покорным, а покорности.
Гаснет звон последнего слога,
И шкатулка вопросов пуста,
Больше не будет больно и плохо,
Сегодня не кончится никогда...