Желтый трамвай дребезжанием улицу будит.
Пахнет весной, мое солнышко. Счастья не будет.
Желтый трамвай дребезжанием улицу будит.
Пахнет весной, мое солнышко. Счастья не будет.
Всех страшнее тому, кто слышит музыку сфер —
ненасытный скрежет Господних мельниц,
крылосвист и рокот, звучащий как «Эрэсэфэсэр»
— или как «рейхсфюрер», сказал бы немец;
маслянистый скрежет зубчатых передач,
перебои скрипа и перестука.
И ни костный хруст, ни задавленный детский плач
невозможно списать на дефекты слуха.
Проявите величие духа, велит палач.
Хорошо, проявим величье духа.
А с меня он, можно сказать, не спускает глаз,
проницает насквозь мою кровь и лимфу,
посылает мне пару строчек в неделю раз —
иногда без рифмы, но чаще в рифму.
Одной из самых устойчивых легенд прошлого столетия — наряду с психоанализом, кейнсианством и структурализмом — является легенда о пиаре, с которой пора наконец покончить.
Я и по сей час не верю, что кто-нибудь из серьезных социологов способен допустить этот парадокс: будто бы потребитель, если ему пятнадцать раз за два часа, прерывая хороший фильм, расскажут о достоинствах масла «Рама», приобретет именно это масло и не возненавидит его. Думаю, он возненавидит даже вологодское. Повторение — мать отвращения.
История воздает не по делам, история — это жесточайшая драма без всяких моральных оправданий. Единственное, что можно сделать в этой ситуации, это героически принять свою участь, не пытаясь ее изменить, не пытаясь купить себе новую жизнь, не пытаясь добыть права. Встретиться лицом к лицу с исторической необходимостью, не пренебрегая при этом ни своей честью, ни своим достоинством, встретить со всем сознанием обреченности, со всей гордостью обреченности.
Почти все русские крепкие государственники — это раскаявшиеся вольнодумцы, а почти все русские революционеры — это раскаявшиеся патриоты из серии «Попробовали — убедились».
... особенно приятно вывести для себя Бога из самого процесса наведения порядка. Любой из нас знает, какая это радость — убраться наконец в квартире. И вот эта ода порядку, которая присутствует там у Августина, она в известном смысле обосновывает наше счастье при наведении порядка. Что есть Бог? Бог вносит в мир порядок вещей. И это позволяет нам заметить время. Стирая пыль, мы замечаем, что время прошло.
Тут меня просят рассказать любимый анекдот. Мне вот как раз очень нравится этот анекдот, когда один профессор другому говорит: ''Коллега, а вот вы представляете, какая у меня сегодня за завтраком случилась оговорочка по Фрейду? Я хотел сказать жене: «Дорогая, передай пожалуйста масло», а вместо этого сказал: «Как же ты, сволочь, всю мою жизнь-то испортила...».''
О, мелочный расчет, всечасный и подспудный,
Чередование расчисленных затей -
Задора шалого, печали безрассудной,
Покорности немой — что хочешь делай с ней!
Что хочешь делай с ней! Бери ее такую -
Прикрытые глаза, полуоткрытый рот, -
Когда, умолкнув вдруг, сдается поцелую,
Закинет голову — и даже этим врет!
Ничего ужасней коллективных экстазов в человеческой истории нет. Это наводит меня на мысль, что в последнее время Россия — страна, ну как бы это сказать, в некоторых отношениях более свободная, чем США. Правда, это покупается отсутствием консенсуса по всем базовым ценностям, но это заставляет меня как-то радостно сказать, что фашизм у нас не пройдет. Почему? А потому что у нас ничто не проходит. У нас и коммунизм не прошел, и либерализм не прошел, ну и фашизм не прошел, потому что на самом деле всем все равно. И это до какой-то степени нас спасает.
Не всякий дожил до перевала, но я смог.
Мне до сих пор чего-то жалко — мой грех.
Мне предстоит нащупать слово, один слог,
который можно будет оставить от нас всех.
От всех усадеб, от всех парков, от всех зал,
От всех прудов, от всех болот, от всех рек.
Он должен вмещать и дальний костер, и первый бал,
И пьяный ор, и ночной спор, и первый снег.
Ощущаете ли Вы себя гением?
Кто ж Вам признается? Булат Окуджава мне однажды в интервью сказал: «Главная проблема поэта — чувствовать себя гением, пока пишешь, и расставаться с этим ощущением, когда идешь обедать».