Наука превратилась в церковь.
Науки делятся на две группы — на физику и коллекционирование марок.
Наука превратилась в церковь.
Биология — наука уникальная в том смысле, что она никак не может определить свой предмет. Ведь до сих пор никто не сумел предложить исчерпывающего определения жизни. По существу никто и не знает, что такое жизнь. Все прежние формулы — материя, обладающая свойствами потребления пищи, обмена веществ, извержения отбросов, воспроизводства и т. д., явно недостаточны, поскольку всегда можно найти исключения из правил.
— Вот он — храм науки, в котором мы будем двигать ее во благо человечества!
— Что ж, подвигай-подвигай и положи на место...
От красоты, от ума и благодарности нужно к Богу приходить, а не от беды. Не от поломанных ног, выпавших зубов, а от закатов и восходов, от прочитанных книг, от сердечного восторга. Ни от раковых опухолей, ни от потери близких. Это уже самый крайний случай, потому что настолько чёрствый и дурной, что тебя иначе никак не притащишь в Царство небесное, что нужно забрать от тебя твоих родных, и тогда ты смиришься. Это очень обидно для человека.
Полна сарказма, в страхе нас держа,
Наука предпочла бы точно знать,
Как мы отсюда думаем бежать?
С ней, нас подведшей к пропасти, дружа,
Уж не её ли станем мы просить
Нам указать, как можно до звезды
Космические проложить мосты
И световые годы отменить?
Хотя при чём Наука здесь? — Любой
Укажет нам любитель путь прямой.
Путь тот же, что мильоны лет назад,
Когда пришли сюда мы наугад -
Конечно, если помнит кто-нибудь,
Я, например, не помню, вот в чем суть.
Видишь ли, Рама, любое объяснение есть функция существующих представлений. Если это научное объяснение, то оно зависит от представлений, которые есть в науке. Скажем, в средние века считали, что чума передается сквозь поры тела. Поэтому для профилактики людям запрещали посещать баню, где поры расширяются. А сейчас наука считает, что чуму переносят блохи, и для профилактики людям советуют ходить в баню как можно чаще. Меняются представления, меняется и вердикт.
Знание, конечно, беднее, оно требует большего труда, и оно менее притягательно, чем вера, которая все объясняет и постигает единым размашистым жестом.
Стыдно и тоскливо смотреть в глаза больному, которому я был не в силах помочь.
Этому я могу помочь, этому нет; а все они идут ко мне, все одинаково вправе ждать от меня спасения. И так становятся понятными те вопли отчаянной тоски и падения веры в своё дело, которыми полны интимные письма сильнейших представителей науки. И чем кто из них сильнее, тем ярче осужден чувствовать своё бессилие.