Так — совсем не житель нашей деревни, и его скорое изгнание будет очень болезненным!
Когда мы уже «упокоимся с миром»?
Так — совсем не житель нашей деревни, и его скорое изгнание будет очень болезненным!
Отъезд на несколько ближайших лет
Он думает, окажется полезным.
Ходатайство? Заступничество друга?
В том нет нужды. Изгнанье не страшит
Того, чьё правило — быть патриотом
Лишь своего плаща. Должно быть, это
Разгневало высокую персону.
— Мы собрались здесь, чтобы проститься с Таком и... э... как там звали второго?
— Кико.
— О да, и Ки... э...
— ... ко.
— ... ко! Мы никогда его не забудем...
— Их.
— Да, и их мы тоже не забудем.
Все вы были со мной с самого начала... Вы знаете, как я был застенчив, потому что с рождения выгляжу как беременный. Мои родители жили очень бедно, и они решили сэкономить, выгнав меня.
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
Адвокат и прокурор, оба крашенные и очень похожие друг на друга (закон требовал, чтобы они были единоутробными братьями, но не всегда можно было подобрать, и тогда гримировались).
На одном ленинградском заводе произошел такой случай. Старый рабочий написал директору письмо. Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел:
«Когда мне наконец предоставят отдельное жильё?»
Удивленный директор вызвал рабочего: «Что это за фокус с наждаком?»
Рабочий ответил: «Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире. А так ещё подумаешь малость…»
И рабочему, представьте себе, дали комнату. А директор впоследствии не расставался с этим письмом. В Смольном его демонстрировал на партийной конференции…
— Я хочу искупаться. Можно?
— Давай.
— Отвернитесь, пожалуйста!
— Ну ладно, я не брезгливый.
— Вас на эротику потянуло?
— Да видел я тебя — нет там никакой эротики... Давай ныряй, скромница.