Странно... Мне страшно, но чувствую, что губы вот-вот расползутся в улыбке... Как будто я снова стала ребёнком. Голова просто переполнена мыслями о том, что я хочу сделать.
... В общем, любовь — всего лишь наркотик, уменьшающий страх и тревогу от одиночества. Но страх будет поджидать тебя, когда действие наркотика прекратится. В конце концов получается: живёшь ли ты один или нет — без разницы.
Знаешь, выть хочется. Не плакать, не орать, а выть... Как же хорошо было в детстве, а? Лежишь, в облака смотришь, ни черта не думаешь, ну или думаешь там какие-то детские мысли свои. Ну дело даже не в этом, как-то всё вместе... А вот старики мои... Вот чего они хорошего в жизни видели, а? Где они интерес к друг другу находят, а? Сидят, какой-то дурацкий кроссворд разгадывают и столько в этом воздуха, света, жизни. В детство, наверное, хочется... или в старость... Нет, в старость тоже не хочется, потому что страшно.
Я б не рисовал танки и взрывы,
Этому позже они меня научат.
Я б нарисовал большое солнце,
Чтобы каждому достался хотя бы маленький лучик.
Дай мне снова стать этим мальчиком,
Чтобы рисовать все что с нами должно случиться.
Я бы уберёг вас от страха и боли,
Так часто коверкающих наши лица.
Как и положено в детстве, мы много чего боялись, но ежедневно ходили навстречу своим страхам, как будто ничего особенного в этом нет. Нормальный способ детского существования.
В детстве мы особенно остро ощущаем, что кроме обычного, видимого мира есть ещё и мир невидимый. Смутная уверенность эта внушает нам искреннюю любовь к «ужастикам» любого содержания и качества; она же становится источником нашего вдохновения, когда мы придумываем свои «авторские» страшные истории, сколь бы наивны и неуклюжи они ни были.
Страх становится для нас неотъемлемой частью чудесного, главным настроением любой загадочной истории, непременным атрибутом тайны.
— ... Нет ничего лучше хорошей истории о привидениях, рассказанной на ночь. Особенно если выключить свет, принести одеяла и залезть под них с головой, чтобы побояться всласть, как только в детстве получалось.
— А одеяла-то зачем? — изумляется Лонли-Локли. — Разве у одеял есть свойство усиливать страх?
— Реймонд не трус, когда в детстве его поймали с корзинкой соседских персиков — он два часа просидел в полицейском участке, отец выпорол его, но он никому не сказал, что я все еще сижу на дереве.
— Видимо, вас он боялся больше.
Cлайд с цитатой