— Господи, Чарли! Что это?
— Давай поговорим о почте. Весь день мечтаю поговорить с тобой о почте, Мак. Пепе, Пепе Сильвия, его имя всплывает то здесь, то там, каждый божий день!
— Господи, Чарли! Что это?
— Давай поговорим о почте. Весь день мечтаю поговорить с тобой о почте, Мак. Пепе, Пепе Сильвия, его имя всплывает то здесь, то там, каждый божий день!
Советская власть возвела эти дома, завезла в них людей, а потом вдруг взяла и кончилась. Было в этом какое-то тихое «прости».
Странным, однако, казалось вот что – эпоха кончилась, а люди, которые в ней жили, остались на месте, в бетонных ячейках своих советских домов. Порвались только невидимые нити, соединявшие их в одно целое. А потом, после нескольких лет невесомости, натянулись по-другому. И мир стал совершенно другим – хотя ни один научный прибор не мог бы засечь этих нитей. Было в этом что-то умопомрачительное.
I thought about leaving for some new place,
Somewhere where I, I don't have to see your face,
'Cause seeing your face only brings me out in tears,
Thinking of the love I've wasted all through the years.
[...] это был один из лучших дней в моей жизни; день, который я прожил не думая о жизни.
... Итак, дамы и господа, вот мы с вами уже гуляем по кладбищу, как вы видите. Смотрим на молчаливые надгробья, и на каждом по две даты — родился, умер, а между ними маленькая черточка. Меня лично выводит из себя именно эта черточка. Получается, что все самые яркие события жизни, все богатства мысли и воображения человека, все муки, труд, борьба, озарение и вдохновение человека спрессовывается в итоге в это маленькое, плоское и ничего никому не говорящие тире. Ну, как такое может быть?
Не знаю, какой диагноз ставят врачи человеку, который не мерзнет тогда, когда должен мерзнуть.
Надя:
— Злая я становлюсь.
Костя (обнимает её):
— Ты — злая?
Надя:
— Ну, не злая... Ещё нет. Пока что нет. Но чувствую — всё к тому идёт. И ещё плохо, конечно, что я баба. Злых мужиков, если по делу, — уважают... Боятся... А злая баба и есть злая баба. И всё... Что-нибудь, думают, личное у неё не сложилось — вот и глядит на всех, как сыч.
Боюсь, что с каждым прожитые днём теряю её. Моя Тростника ушла, а я не могу удержать даже память о ней.