Тебе сто́ит объяснять свой бред.
Это я. Похоже, я уничтожил печати, сдерживавшие тёмное божество. Если я не выйду на связь в течение часа, передайте родителям, что я их любил.
Тебе сто́ит объяснять свой бред.
Это я. Похоже, я уничтожил печати, сдерживавшие тёмное божество. Если я не выйду на связь в течение часа, передайте родителям, что я их любил.
— Я... не смогу спасти тебя... Прости.
— Нет, спасибо тебе. Спасибо за то, что ради меня ты столько страдал... спасибо.
Мне кажется, что менять прошлое как-то нечестно. Я прожила лишь восемнадцать лет, но я не хочу менять ни один из них. Все они — часть моей жизни, в том числе и неудачи.
— Как думаешь, сколько раз я видел смерть Маюри? Сколько раз... снова, снова, снова, снова, снова и снова... Такое уже не сломит мое сердце, сколько бы раз я ни повторил!
— Ты хоть понимаешь, что говоришь? Маюри будет страдать и умирать. А ты говоришь, что это не имеет значения? Если ты считаешь, что такое не сломит твое сердце, значит, оно уже сломано. Остановись... или ты и вправду сломаешься.
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
На одном ленинградском заводе произошел такой случай. Старый рабочий написал директору письмо. Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел:
«Когда мне наконец предоставят отдельное жильё?»
Удивленный директор вызвал рабочего: «Что это за фокус с наждаком?»
Рабочий ответил: «Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире. А так ещё подумаешь малость…»
И рабочему, представьте себе, дали комнату. А директор впоследствии не расставался с этим письмом. В Смольном его демонстрировал на партийной конференции…
— Как же вы лечитесь?
— Народная медицина. Тоску от сволочной нашей жизни хорошо снимает водка, похмелье от водки облегчает портвейн, сушнячок от портвейна лучше промочить пивом, ну а от пива лечатся, понятно, — водкой.