Тебе сто́ит объяснять свой бред.
Это я. Похоже, я уничтожил печати, сдерживавшие тёмное божество. Если я не выйду на связь в течение часа, передайте родителям, что я их любил.
Тебе сто́ит объяснять свой бред.
Это я. Похоже, я уничтожил печати, сдерживавшие тёмное божество. Если я не выйду на связь в течение часа, передайте родителям, что я их любил.
— Я... не смогу спасти тебя... Прости.
— Нет, спасибо тебе. Спасибо за то, что ради меня ты столько страдал... спасибо.
Мне кажется, что менять прошлое как-то нечестно. Я прожила лишь восемнадцать лет, но я не хочу менять ни один из них. Все они — часть моей жизни, в том числе и неудачи.
— Как думаешь, сколько раз я видел смерть Маюри? Сколько раз... снова, снова, снова, снова, снова и снова... Такое уже не сломит мое сердце, сколько бы раз я ни повторил!
— Ты хоть понимаешь, что говоришь? Маюри будет страдать и умирать. А ты говоришь, что это не имеет значения? Если ты считаешь, что такое не сломит твое сердце, значит, оно уже сломано. Остановись... или ты и вправду сломаешься.
— Адвокаты! Адвокаты! Если мне захочется услышать крики, вопли, ругань и брань, я съезжу на вечер к родным в Скарсдейл, ясно?
— Да, Ваша честь! [хором]
— Мне немного стыдно за то, что я столько лет подавлял себя...
— О чем ты говоришь?
— Я говорю про маму.
— Так дело в твоей маме?
— Я должен, Сол. Я должен ей признаться.
— О Боже! Не надо! Ты ничего не должен этому ирландскому Волан-де-Морту!
Ненавижу извинения. Особенно, если извиняются за правду. Что бы ты ни сделал, не извиняйся. Просто больше не делай этого. А если чего-то не сделал, начни это делать.
Охваченный диким страхом я весь погряз в грабеже,
Краду я с таким размахом, что даже стыдно уже.
Вот раньше я крал осторожно, а щас обнаглел совсем,
И не заметить уже невозможно моих двух ходовых схем,
В стране объявлена, вроде,
Борьба с такими как я,
Но я еще на свободе,
И здесь же мои друзья.