— А можно украсть то, что и так твоё?
— Не знаю, вряд ли...
— Значит, это не кража.
— А можно украсть то, что и так твоё?
— Не знаю, вряд ли...
— Значит, это не кража.
Мне казалось, мир распадается. Всё становилось безобразным. Будто кто-то умышленно уродовал мир, чтобы я о нем не жалел...
Не знаю, понимаете ли вы, что можно любить двух людей одновременно?... Можно. Понимаете, один из них, мой муж — давал спокойствие, уверенность; другой — давал... Нельзя хотеть всего. Это гордыня...
Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
В традиционном ритуале передачи личного оружия павшего бойца оставшемуся в живых соратнику есть нечто мистическое. И мистика эта в том, что система ценностей ушедшего из жизни продолжает свое существование, побеждая саму смерть.
Люди, живущие в то время, когда их безопасность обеспечивают другие, понять это не способны.
Они восхваляют его, как самого Богобоязненного, как чистейшего из всех королей, как одного из самых любящих мужчин, и как умнейшего из правителей, что когда-либо вступали на Французский престол, но только я знаю, что все это лишь пущенная в глаза пыль, и ничего больше.
И так до скончания века — убийство будет порождать убийство, и всё во имя права и чести и мира, пока боги не устанут от крови и не создадут породу людей, которые научатся наконец понимать друг друга.
These are the wonders of the younger.
Why we just leave it all behind
And I wonder
How we can all go back
Right now.