У дней такая быстротечность, что ты с рожденья опоздал.
За ночной тишиной одиночества, за пределом последней черты, эпилогом души и творчества у меня остаешься ты.
У дней такая быстротечность, что ты с рожденья опоздал.
За ночной тишиной одиночества, за пределом последней черты, эпилогом души и творчества у меня остаешься ты.
Я смотрю на свой самолет, он похож на ручку, ту, что скоро напишет на черном небе «прощай».
Я бы стер слова, но как стереть ту, что как маяк стоит за ними, ту, что в нищете и простоте светит в ночь каким-то звездным, синим.
Я хотел быть с тобою, но по приметам дождей твои следы превратятся в мишуру фонарей, не оставляя ничего, сжигая в пепел мосты.
И кто-то это читает, но, к сожаленью…
Ты сядешь рядом. Жизнь в одно касание. Ты улыбнешься. Смерть в единый взмах. И наше время сложится в молчание, в котором больше смысла, чем в словах.
Мне не уснуть. А мир — ладонь,
Гуляй, гуляй, пока не спится,
Пока не вырвет осень зонт,
И не покроют тебя листья.
Данко пьет. Разбавляет спирт вермутом. Потому что страшнее, бессильнее — не когда ты принес себя в жертву, а когда твою жертву не приняли.