Все дни изломаны, как преступлением,
Седого Времени заржавел ход.
И тело сковано оцепенением,
И сердце сдавлено, и кровь — как лед.
Все дни изломаны, как преступлением,
Седого Времени заржавел ход.
И тело сковано оцепенением,
И сердце сдавлено, и кровь — как лед.
Часы остановились. Движенья больше нет.
Стоит, не разгораясь, за окнами рассвет.
И вечности безглазой беззвучен строй и лад.
Остановилось время. Часы, часы стоят.
Мы, — робкие, — во власти всех мгновений.
Мы, — гордые, — рабы самих себя.
Мы веруем, — стыдясь своих прозрений,
И любим мы, — как будто не любя.
Мы, — скромные, — бесстыдно молчаливы.
Мы в радости боимся быть смешны, —
И жалобно всегда самолюбивы,
И низменно всегда разделены!
Ты знаешь, ты — не песок, ты — просто воздух.
Ты просто всегда тикая, отмеряешь наш возраст.
Такая тихая, безликая волна гипноза...
Мы с самого детства слышим: «Домой! Поздно!»
Опоздание и пунктуальность -
Две твои сестры и твоя ментальность.
Батарейки сели — это твоя слабость.
За тобой бежать, а что нам осталось?
Ты, ты, ты, ты, ты... Ты всегда торопишь.
А мы, — путаем людей, в поисках сокровищ!
Вновь зыбучие пески — ей народ на помощь.
Время тихо смеется, пока ты тонешь.
Проснись и пой! Уже гудит будильник.
Успеть везде в «Час-пик» в Москве превратившись в Гудини.
Тебя не догонит Bugatti и не Lamborgini.
Сколько времени от колыбели до могилы?
Он опаздывал потому, что ему страшно нравился двадцатый век. Он был намного лучше века семнадцатого, и неизмеримо лучше четырнадцатого. Чем хорошо Время, любил говорить Кроули, так это тем, что оно медленно, но неуклонно уносит его все дальше и дальше от четырнадцатого века, самого наискучнейшего столетия во всей истории Божьего, извините за выражение, мира.
Принято говорить, что художник опережает свое время, но это не так. Художник творит в настоящем времени, проблема только в том, что публика живет в прошлом.