Мы обрезали друг другу крылья, задыхались от боли и бессилия...
Когда падаешь, но чувствуешь, что взлетаешь,
Когда замерзаешь, но в груди пожары знаешь,
Когда дождь не оставляет сухого места,
но ты ждёшь когда она выйдет из подъезда.
Мы обрезали друг другу крылья, задыхались от боли и бессилия...
Когда падаешь, но чувствуешь, что взлетаешь,
Когда замерзаешь, но в груди пожары знаешь,
Когда дождь не оставляет сухого места,
но ты ждёшь когда она выйдет из подъезда.
И ты сгораешь в пламени собственной прострации, бессилия, как органическое вещество в кислороде.
Мне опостылела эта пустыня, эта постель, слова прости, пустые как и ты сама, отпусти меня, кричу отпусти...
Отпусти меня из омута глаз твоих.
Мир слишком тесен для нас двоих.
Я не могу так ненавидеть и любить,
То морозы лютые, то жар в груди...
И мне других не надо, когда забыть хочу.
И мне достаточно лишь слова!..
Но я молчу...
Господи, твой голос, несший сотни ласк и вызывавший слез море.
Горе мне... И тебе горе!
Устали спорить, строить сердец пристанище.
Это не любовь! Слышишь? Чистилище!
Я не представлял, что смогу когда-нибудь, в кого-нибудь влюбиться. Но, когда я думаю о тебе, мне больно. И я не могу больше выносить это. Все воспоминания, связанные с тобой, я не хочу хранить. Ты мне нравишься, но я не уверен, что смогу отпустить. Поэтому... откажись от меня ты.
Если у твоей соседки сломана нога, а у тебя только вывихнута лодыжка, твоя боль от этого меньше не станет.
Нет ничего более тяжкого, чем сочувствие. Даже собственная боль не столь тяжела. Как боль сочувствия к кому-то, боль за кого-то, боль, многажды помноженная фантазией, продолженная сотней отголосков.