Мы обрезали друг другу крылья, задыхались от боли и бессилия...
Когда падаешь, но чувствуешь, что взлетаешь,
Когда замерзаешь, но в груди пожары знаешь,
Когда дождь не оставляет сухого места,
но ты ждёшь когда она выйдет из подъезда.
Мы обрезали друг другу крылья, задыхались от боли и бессилия...
Когда падаешь, но чувствуешь, что взлетаешь,
Когда замерзаешь, но в груди пожары знаешь,
Когда дождь не оставляет сухого места,
но ты ждёшь когда она выйдет из подъезда.
И ты сгораешь в пламени собственной прострации, бессилия, как органическое вещество в кислороде.
Мне опостылела эта пустыня, эта постель, слова прости, пустые как и ты сама, отпусти меня, кричу отпусти...
Отпусти меня из омута глаз твоих.
Мир слишком тесен для нас двоих.
Я не могу так ненавидеть и любить,
То морозы лютые, то жар в груди...
И мне других не надо, когда забыть хочу.
И мне достаточно лишь слова!..
Но я молчу...
Господи, твой голос, несший сотни ласк и вызывавший слез море.
Горе мне... И тебе горе!
Устали спорить, строить сердец пристанище.
Это не любовь! Слышишь? Чистилище!
В этом мире не принято обнажать свои раны, это мир, где о горе полагается говорить понизив голос и отводя глаза. Если вообще говорить о нем, если горе не погребено так глубоко, что уже не докопаешься.
— Ты помнишь, как я приходил. У меня был какой-то тайный план? Разве я собирался неожиданно напасть?
— Даже не знаю, может, мне нравятся твои мольбы?
— Дело не в этом. Думаю, ты меня слышишь. Я всё ещё там. Я спрятан глубоко, за шрамами и болью. Эта часть тебя чувствует себя одинокой. Но она также знает, какого это — иметь семью. Иметь друзей. Ты можешь вернуть всё это. Мы можем избавить друг друга от боли. Помню, когда мне было шесть, я умолял маму и папу сводить меня на научную выставку. И вот, на просёлочной дороге, нам спустило шину. Запаски нет. Нас отбуксировали в крошечный городок. И конечно, мы застряли там на весь день. Мы купили мороженое, картошку-фри с соусом в небольшой закусочной. А после, вечером, мы смотрели на местный фейерверк. День все же оказался отличным. Это мое любимое воспоминание о маме и папе. Как назвался этот город?
— Мейсон-Вилл.
— Я всё ещё там. Вернись.
Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене,
И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине.
Мне хочется плакать от боли или забыться во сне...