Мы обрезали друг другу крылья, задыхались от боли и бессилия...
Когда падаешь, но чувствуешь, что взлетаешь,
Когда замерзаешь, но в груди пожары знаешь,
Когда дождь не оставляет сухого места,
но ты ждёшь когда она выйдет из подъезда.
Мы обрезали друг другу крылья, задыхались от боли и бессилия...
Когда падаешь, но чувствуешь, что взлетаешь,
Когда замерзаешь, но в груди пожары знаешь,
Когда дождь не оставляет сухого места,
но ты ждёшь когда она выйдет из подъезда.
И ты сгораешь в пламени собственной прострации, бессилия, как органическое вещество в кислороде.
Мне опостылела эта пустыня, эта постель, слова прости, пустые как и ты сама, отпусти меня, кричу отпусти...
Отпусти меня из омута глаз твоих.
Мир слишком тесен для нас двоих.
Я не могу так ненавидеть и любить,
То морозы лютые, то жар в груди...
И мне других не надо, когда забыть хочу.
И мне достаточно лишь слова!..
Но я молчу...
Господи, твой голос, несший сотни ласк и вызывавший слез море.
Горе мне... И тебе горе!
Устали спорить, строить сердец пристанище.
Это не любовь! Слышишь? Чистилище!
Частично боль, которая там должна была быть, вдруг всплыла на поверхность. Боль и тонкая грань того гнева, которым наделён каждый из нас.
— Мам, а что так больно?
— Потому что ты живой, а живым иногда бывает очень больно, и это надо как-то пережить.
Те, кто говорит, что время лечит, – жестоко ошибаются. По-настоящему исцеляет только потеря памяти. И я не знаю оружия или пытки страшнее, чем воспоминания. Хорошие или плохие, в свой, особый, момент ранить может каждое.