Я бы прыгнул в реку жалости, но, похоже, будет дождь.
Чувствую себя старой негодной барабанной палочкой.
Я бы прыгнул в реку жалости, но, похоже, будет дождь.
Однако могу поклясться, что это была именно жёлтая подводная лодка. Опять же, разве такое логично? Одно из двух — либо это один из неопознанных летающих объедков, либо плод моей фантазии. Но фантазия в моей голове, откуда?
— А что твои друзья здесь делают?
— Выставляются.
— А что выставляют?
— Да себя и выставляют.
— Это, должно быть, утомительно быть временем...
— Почему?
— Это же 24 часа в день...
Сострадание — нечто более высокое, идущее из глубины души, а жалость там, где страх и боль.
Каждый человек должен уметь себя жалеть. Ближе и роднее, чем собственное «я» ведь никого нет.
Обыкновенный смертный сочувствует тем, кто больше жалуется, потому что думает, что горе тех, кто жалуется, очень велико, в то время как главная причина сострадания великих людей — слабость тех, от кого они слышат жалобы.
В идеологическую, как я её называю, эпоху в Одессе было принято открывать дверь, не спрашивая, кто там. Мы были так бедны, что грабить нас было бесполезно, а значит, и бояться было нечего. Так вот в те времена по домам ходило множество нищих, которые стучались в квартиры и просили подаяние. Был день, когда я, вся измотанная какими-то хлопотами, пошла открывать дверь и, увидев очередного бродягу, разозлилась и перед его носом её захлопнула. Он, бедный, даже сказать ничего не успел, только открыл рот, набрал воздуху, и я на этом вздохе его оборвала. Казалось бы, ерунда, ничего страшного не случилось, он пошел в следующую квартиру и там получил то, что хотел, но этот момент намертво врезался мне в память. Этот его вздох и моё хлопанье дверью... Такое бывает с каждым из нас, когда мы не позволяем себе испытать жалость, а потом чувствуем угрызения совести.