Каким бы чужим ни был город, можно всегда посмотреть наверх и увидеть привычную картину.
Никто не захочет провести всю свою жизнь в магловском городе, если однажды видел ночное небо над Хогвартсом.
Каким бы чужим ни был город, можно всегда посмотреть наверх и увидеть привычную картину.
Никто не захочет провести всю свою жизнь в магловском городе, если однажды видел ночное небо над Хогвартсом.
– Я из приюта.
– А что такое приют?
– Ты правда не знаешь?
– Не-а, не знаю!
– Приют – это дом, где живут дети, у которых нет родителей. Сироты.
– Не, это место по-другому называется.
– Как?
– Бомбей. Чего ты улыбаешься, я серьезно. Бомбей наш дом, мы тут все кормимся как можем. А кормиться-то нечем. Не город, а ***ь.
Настоящая молитва – это когда посылаешь небесам светлую мысль, например «благодарю тебя» или «я люблю тебя». Это молитва. А как только начинаешь просить, молельная превращается в базар.
Геометрическое небо
В сетях обмякших проводов.
Лепнина туч висит нелепо
Над оголённостью голов.
Домов осаленные вепри,
Глухого транспорта засов,
А ты — в своём квадратном метре,
Как в затянувшемся лассо.
Распростёртые вверх этажи
В недоступно беззвучное небо,
Как стремленье бескрылой души,
В это небо глядящейся слепо.
И стоят эти злые дома
Подтвержденьем земного бессилья,
Поглощая в себе сквозь года
Позабытые пыльные крылья.
... Город медленно остывает, затихает, словно вытягивается, как зверь перед тем, как положить одно ухо на лапу и полузакрыть громадный огненный глаз.
Казалось бы – сегодня пришло время воспользоваться случаем, приготовиться к прыжку, сделать что-то другое (я не говорю новое, потому что все новое лежит в зоне «сом», а именно другое). И ничего не происходит. Одни ходят со с понурыми лицами, другие – с этой вечной претензией на лице, какая бывает у вчерашних провинциалов, третьи просто забывают лица дома, выходя на улицу. Кругом потрясающая импотенция, глаза, состоящие из одних белков, и холодные руки. И только челюсти – «жвалкжвалк». Во всем городе. В каждой гребаной подворотне. В каждой сраной квартире. Весь город превратился в одного толстожопого телезрителя, приросшего к каменному дивану и сипящему вечным похмельем: «А сёня чё по ящику?»