Моей душе вручил все скорби этот мир.
Не потому ли я так одинок и сир?
Страдальцам эликсир находят от страданий,
А для меня само страданье – эликсир.
Моей душе вручил все скорби этот мир.
Не потому ли я так одинок и сир?
Страдальцам эликсир находят от страданий,
А для меня само страданье – эликсир.
(Вопрос: считаете ли Вы, что хороший писатель должен страдать?)
— Нет, жизнь и так тяжела. Идею, что «хороший писатель должен страдать», придумали мужчины. Флобер ходил и ныл, ах, как ему тяжело живется, как он страдает, пока какая-то женщина неплохо его обслуживала в быту. Женщин же никто в быту не обслуживает. Женщины выполняют всю реальную работу, а не придумывают себе страдания.
Я — море, что бурлит, вкрапленное в алмаз,
Над буквой точка та, что суть меняет фраз.
В тысячелетье раз приходит в мир достойный.
Я тот, что родился в тысячелетье раз.
Все к лучшему ведет — и доброе и злое.
Встречаю потому превратности хвалою.
Швыряй меня, судьба! Я в море превращусь,
Твоих коварных рук ладони я омою.
— Вы действительно умеете писать. Почему вы живёте как бродяга?
— Я и есть бродяга. О чём вы хотите, чтобы я писал? О страданиях? О высшем обществе?
— Может, это новость — но они тоже страдают.
— Никто не страдает так, как бедные.
Не нужно стыдиться шрамов на груди — просто Вы носите снаружи то, что остальные носят внутри себя.
Но какие бы страдания не причиняла впечатлительность, — еще больше приносит она добра.
Палач и жертва, по сути, ничем не отличаются. Они оба страдают. Их жизни меняются навсегда.