Листок в подземном переходе,
кленовый, с выпуклостью жил.
Он не принадлежит природе
уже. Он просто так лежит.
Притормози свой бег прохожий,
пока не хрустнул под ногой
кленовый лист — такой несхожий
с моей, твоей... ничьей? — судьбой.
Листок в подземном переходе,
кленовый, с выпуклостью жил.
Он не принадлежит природе
уже. Он просто так лежит.
Притормози свой бег прохожий,
пока не хрустнул под ногой
кленовый лист — такой несхожий
с моей, твоей... ничьей? — судьбой.
Черный лебедь плывет из вчерашнего дня
а завтрашний день — мимо меня.
Светел закат и прозрачна вода,
каждому «нет» соответствует «да».
Господи, мне возвращаться домой
в полупомешанный город родной,
где я хочу доверять и любить,
но получаю в ответ: «может быть».
Не опера, а оперетта
мне суждены. Два-три куплета
и выход в яростный канкан.
Пляши и знай: жива осталась,
благодари за эту малость.
... так умирает Виолетта
за час последний до рассвета,
и, потеряв ее, Альфред
к виску подносит пистолет,
потом в себя приходит... Всё же
Париж прекрасен, жизнь дороже
стенаний о былой любви
и выбор сделан.
Снег еще лежит по углам дворов,
жизнь еще во лжи, но уже в трудах.
Разгребает комья смерзшихся слов,
принимает стыд, отгоняет страх.
И последним листочком вдохнет ледяной октябрь.
Тишина будет вечно плескаться в моей груди.
Я воскресну, как тот, упомянутый всуе Лазарь,
Потому что пора моей жизни вперед идти.
Нет ни одного человека, ни одного живого существа, кто бы не вернулся после смерти. Прежде чем мы оказались здесь, мы умирали много раз. И то, что мы называем рождением, это просто обратная сторона смерти, как одна из двух сторон монеты или как дверь, которую, находясь снаружи, мы называем «входом», а находясь в комнате — «выходом».
Зачем, живой среди живых, бежит он от людских тревог?
От всех избавясь, от себя куда уйти? В какую тьму?
Каждый, кто стремится подняться над повседневным мельтешением, делает это не только в надежде расширить или углубить свой жизненный опыт, но и просто начать жить.