Даже жестокие сердца побеждает ласковая просьба.
Беда не появится из ничего,
Ведь мир имеет строенье кольца.
Так что жестокий он от того,
Что у самих нас пустые сердца.
Даже жестокие сердца побеждает ласковая просьба.
Беда не появится из ничего,
Ведь мир имеет строенье кольца.
Так что жестокий он от того,
Что у самих нас пустые сердца.
Я прошу от тебя лишь немногого: чтобы в твоем взоре отражалась преданность, чтобы в голосе твоем звучала нежность, чтобы ты не позволял презрению или пренебрежению проникать в твоё сердце.
Black heart is deaf and tough
And every time I cried my soul kept little trust,
Somebody strong enough is watching from above
Illuminating us.
— Зачем велела обмануть отца своего? Не могу я жениться...
— Знаю, что не мила тебе, да ведь я люблю тебя.
— Не волен я в сердце своём. Земной я. Ты уж прости меня грешного. Что поделаешь — не судьба нам.
— А может, управишься с сердцем своим?
— Нет, не смогу.
— И надо бы рассердиться на тебя, да невмочь. Видно, и вправду говорят — сильна любовь.
Человек не властен над своим сердцем, никого нельзя считать преступником за то, что он полюбил или разлюбил.
— Что это у вас сегодня такой жалкий вид? — начал он. — В чем дело?
Я видел, что он отлично понимает, почему я чувствую себя почти так же
худо, как Гаррисон, но хочет вызвать меня на откровенность, и отвечал:
— Меня расстроило жестокое обращение с этим малым.
Он усмехнулся.
— Это у вас нечто вроде морской болезни. Одни подвержены ей, другие —
нет.
— Что же тут общего? — возразил я.
— Очень много общего, — продолжал он. — Земля так же полна
жестокостью, как море — движением. Иные не переносят первой, другие —
второго. Вот и вся причина.
— Вы так издеваетесь над человеческой жизнью, неужели вы не придаете
ей никакой цены? — спросил я.
— Цены! Какой цены? — Он посмотрел на меня, и я прочел циничную
усмешку в его суровом пристальном взгляде. — О какой цене вы говорите? Как
вы ее определите? Кто ценит жизнь?
— Я ценю, — ответил я.
— Как же вы ее цените? Я имею в виду чужую жизнь. Сколько она,
по-вашему, стоит?
Цена жизни! Как мог я определить ее? Привыкший ясно и свободно излагать
свои мысли, я в присутствии Ларсена почему-то не находил нужных слов.