Дети иногда чувствуют одиночество, даже когда они окружены любовью, но близкие об этом не догадываются.
От горя человек не становится добрей. Коли я страдаю, отчего другой не должен страдать!
Дети иногда чувствуют одиночество, даже когда они окружены любовью, но близкие об этом не догадываются.
От горя человек не становится добрей. Коли я страдаю, отчего другой не должен страдать!
— Я не знаю, кто он, бог. Как же мне ненавидеть его? Или любить? Нет, я, пожалуй, не могу сказать ни что я ненавижу его, ни что люблю.
Если подумать, такие слова, кажется мне, лишены смысла, когда говоришь о нем. Он не таков, как мы, и мы никогда его не поймём. Он непостижим, неисповедим. Он бог.
И насколько я разумею, он и зол и вместе добр, он и свет и тьма, и полное бессмыслие и глубокий смысл, которого мы не можем доискаться, но и никогда не перестанем искать. Загадка, существующая не для того, чтобы быть разгаданной, но для того, чтобы существовать. Всегда для нас существовать. Всегда нас тревожить.
Ничто не становится так чуждо человеку, как мир его детства, оставленный им насовсем.
Вот так черпаем мы познания, принимаемые нами за истину, у тех, кому мы, по сути дела, менее всего доверяем, так мы, сами того не сознавая, руководимся в жизни тем, что нам более всего отвратительно.
Все родители, так или иначе, ранят своих детей. Это неизбежно. И на ребенке, будто на чисто вымытом стакане, остаются следы того, кто к нему прикоснулся. Иногда это грязные пятна, иногда трещины, а некоторые превращают детство своих детей в мелкие осколки, из которых уже ничего не склеишь.
– Тебе не кажется, что прощание с ребенком сделает твою смерть еще тяжелее?
– Но разве это того не стоит?
Родители, — сказал Гарри, — не должны бросать детей, если… если только их к этому не принуждают.
Я дала детям жизнь, но они не моя собственность. Теперь они должны жить без меня, как будто меня никогда и не было.