Заглохшей тропкой травяной
Слова читать на камне плит
Бывает, забредёт живой,
Но мёртвым путь сюда закрыт.
И вот гласит надгробный стих:
«Те, кто сегодня средь живых,
Вот эти надписи прочтут,
Назавтра тоже будут тут».
Заглохшей тропкой травяной
Слова читать на камне плит
Бывает, забредёт живой,
Но мёртвым путь сюда закрыт.
И вот гласит надгробный стих:
«Те, кто сегодня средь живых,
Вот эти надписи прочтут,
Назавтра тоже будут тут».
На последнем пороге,
Не прощаясь, стою,
Я на этой дороге
Башмаков не собью.
Что ушел — не грустите,
Не моя тут вина,
Мне грехи отпустите
За стаканом вина.
Now I out walking
The world desert,
And mу shoe and mу stocking
Do mе no hurt.
I leave behind
Good friends in town.
Let them get well-wined
And go lie down.
Прошёлся по кладбищу Монпарнас. Все — молодые и старые — строили планы на будущее. Больше не строят.
Вход на кладбище через кованые железные ворота, на арке – замысловатый витой узор, а сверху надпись:
Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной.
Да, казалось бы, вдвоем безопаснее.
Но Ты – персонаж ненадежный. Все мои знакомые Ты вечно подводили.
Они удирают из города, предают или мрут, как мухи, – и куда тебе деваться?
Да прямо сюда.
... Итак, дамы и господа, вот мы с вами уже гуляем по кладбищу, как вы видите. Смотрим на молчаливые надгробья, и на каждом по две даты — родился, умер, а между ними маленькая черточка. Меня лично выводит из себя именно эта черточка. Получается, что все самые яркие события жизни, все богатства мысли и воображения человека, все муки, труд, борьба, озарение и вдохновение человека спрессовывается в итоге в это маленькое, плоское и ничего никому не говорящие тире. Ну, как такое может быть?
Над этим миром, мрачен и высок,
Поднялся лес. Средь ледяных дорог
Лишь он царит. Забились звери в норы,
А я-не в счет. Я слишком одинок.
От одиночества и пустоты
Спасенья нет. И мертвые кусты
Стоят над мертвой белизною снега.
Вокруг — поля. Безмолвны и пусты.
Мне не страшны ни звезд холодный свет,
Ни пустота безжизненных планет.
Во мне самом такие есть пустыни,
Что ничего страшнее в мире нет.
Что я сейчас думаю о дочке? Знаете что... судьба сжалилась над ней. Я иногда даже благодарен. Врачи сказали, что она ничего не почувствовала, сразу впала в кому. А потом из того мрака погрузилась в другой, еще более глубокий. Хорошая смерть, правда? Безболезненная... в счастливом детстве. Проблема более поздней смерти в том, что ты взрослый. Вред нанесен, уже слишком поздно. Сколько же нужно самолюбия, чтобы выдернуть душу из небытия сюда. Сделать мясом. Бросить жизнь в эту молотилку. Так что моя дочка, она... избавила меня от греха отцовства.
Все в порядке, правда. Она просто отдыхает. Мы скоро поедем. Спешки нет. Нам принадлежит весь мир.
Когда душа твоя
устанет быть душой,
Став безразличной
к горести чужой,
И майский лес
с его теплом и сыростью
Уже не поразит
своей неповторимостью.
Когда к тому ж
тебя покинет юмор,
А стыд и гордость
стерпят чью-то ложь, —
То это означает,
что ты умер…
Хотя ты будешь думать,
что живешь.
Война... никто больше не заводит часов. Никто не убирает свеклу. Никто не чинит вагонов. И вода, предназначенная для утоления жажды или для стирки праздничных кружевных нарядов крестьянок, лужей растекается по церковной площади. И летом приходится умирать...