Двойник (The Double)

Предсмертная записка Саймона. Вариант 1:

«Я решил покончить с собой, потому что я больше не существую. Человек должен быть кем-то, а не просто призраком»

Вариант 2:

«Я решил покончить с собой, потому что я — призрак».

0.00

Другие цитаты по теме

— А почему у тебя нет подружки?

— Не знаю.

— Ты голубой?

— Нет! Есть кое-кто... Я о ней часто мечтаю.

— Выдуманная что ли?

— Нет, настоящая, живая девушка.

— И в чём проблема?

— Не знаю... Я так много всего хочу ей сказать. Про то, что я вижу, как ей одиноко, даже когда никто не видит. Потому что знаю, каково это — быть потерянным, одиноким и незаметным.

— Саймон, желаемого нужно добиваться! Если бы я так влюбился, я бы сломал эту стену.

— Я пытался с ней разговаривать, но я не знаю, как быть с самим собой. Меня словно нет в моём собственном теле. Словно.. словно через меня можно стены руками потрогать. И я не понимаю, кем я хочу быть, и кто я на самом деле есть. Я знаю, что говорю с ней, но не могу сделать то, что нужно. Я как Пиноккио, деревянный мальчик — ненастоящий. Это меня убивает.

— А почему у тебя нет подружки?

— Не знаю.

— Ты голубой?

— Нет! Есть кое-кто... Я о ней часто мечтаю.

— Выдуманная что ли?

— Нет, настоящая, живая девушка.

— И в чём проблема?

— Не знаю... Я так много всего хочу ей сказать. Про то, что я вижу, как ей одиноко, даже когда никто не видит. Потому что знаю, каково это — быть потерянным, одиноким и незаметным.

— Саймон, желаемого нужно добиваться! Если бы я так влюбился, я бы сломал эту стену.

— Я пытался с ней разговаривать, но я не знаю, как быть с самим собой. Меня словно нет в моём собственном теле. Словно.. словно через меня можно стены руками потрогать. И я не понимаю, кем я хочу быть, и кто я на самом деле есть. Я знаю, что говорю с ней, но не могу сделать то, что нужно. Я как Пиноккио, деревянный мальчик — ненастоящий. Это меня убивает.

... Самоубийство зачастую само по себе есть месть. С целью вызвать у тех, кто тебя предал, чувство вины.

Самое главное даже не то, что Клелл пытался покончить с собой, а сознание того, насколько же он был несчастен, и то, что, не достигнув цели, он еще больше унизил себя. Эта боль останется навсегда, она не уйдет.

— Выпивка и секс. Вот что погубило твоего дядю — выпивка и секс.

— Верно. Он не мог получить ни того, ни другого, потому и застрелился.

Я бы никогда не решился оборвать свою жизнь, ибо верю в нее. Я согласился бы и на худшую долю, быть слепым, немым, кем хотите, лишь бы ощущать в чреслах то сумрачное и жгучее пламя, которое и есть мое «я», мое живое «я». Я и тогда благодарил бы жизнь за то, что она еще позволяет мне пылать.

— Нацеди-ка мне в этот сосуд немного смерти...

— Пожалуйста!

— Что это?

— Это кура́ре.

— Возьмет ли меня кураре?

— Ну об чём разговор?

— Как оно действует?

— Сначала Ваша нижняя челюсть отвиснет, потом закатятся глаза и изо рта выйдет роскошная фиолетовая пена...

— Довольно! Я не хочу мучений. Соломон, дай мне смерть лёгкую... лёгкую, как поцелуй сестры!

— Тогда я Вам посоветую хорошую селёдочку с луком.

— Дурак ты, Соломон, и шутки у тебя дурацкие!

Oни говорят нам, что самоубиство есть величайшая трусость;... что самоубийство — грех; тогда как совершенно очевидно, что ничем так не дорожит человек — как его жизнью.

В Степину душу мелкими дозами поступало то чувство, с которым самоубийца-оптимист шагает из окна в лучший мир.

Вот, что я думаю о самоубийстве: все мы его понимаем. На все сто. Желание покончить со всем, сдаться, послать нахрен. Мы не оправдываем его, не прощаем. Но понимаем всем сердцем.