Двойник (The Double)

Предсмертная записка Саймона. Вариант 1:

«Я решил покончить с собой, потому что я больше не существую. Человек должен быть кем-то, а не просто призраком»

Вариант 2:

«Я решил покончить с собой, потому что я — призрак».

0.00

Другие цитаты по теме

— А почему у тебя нет подружки?

— Не знаю.

— Ты голубой?

— Нет! Есть кое-кто... Я о ней часто мечтаю.

— Выдуманная что ли?

— Нет, настоящая, живая девушка.

— И в чём проблема?

— Не знаю... Я так много всего хочу ей сказать. Про то, что я вижу, как ей одиноко, даже когда никто не видит. Потому что знаю, каково это — быть потерянным, одиноким и незаметным.

— Саймон, желаемого нужно добиваться! Если бы я так влюбился, я бы сломал эту стену.

— Я пытался с ней разговаривать, но я не знаю, как быть с самим собой. Меня словно нет в моём собственном теле. Словно.. словно через меня можно стены руками потрогать. И я не понимаю, кем я хочу быть, и кто я на самом деле есть. Я знаю, что говорю с ней, но не могу сделать то, что нужно. Я как Пиноккио, деревянный мальчик — ненастоящий. Это меня убивает.

— А почему у тебя нет подружки?

— Не знаю.

— Ты голубой?

— Нет! Есть кое-кто... Я о ней часто мечтаю.

— Выдуманная что ли?

— Нет, настоящая, живая девушка.

— И в чём проблема?

— Не знаю... Я так много всего хочу ей сказать. Про то, что я вижу, как ей одиноко, даже когда никто не видит. Потому что знаю, каково это — быть потерянным, одиноким и незаметным.

— Саймон, желаемого нужно добиваться! Если бы я так влюбился, я бы сломал эту стену.

— Я пытался с ней разговаривать, но я не знаю, как быть с самим собой. Меня словно нет в моём собственном теле. Словно.. словно через меня можно стены руками потрогать. И я не понимаю, кем я хочу быть, и кто я на самом деле есть. Я знаю, что говорю с ней, но не могу сделать то, что нужно. Я как Пиноккио, деревянный мальчик — ненастоящий. Это меня убивает.

— Выпивка и секс. Вот что погубило твоего дядю — выпивка и секс.

— Верно. Он не мог получить ни того, ни другого, потому и застрелился.

Я бы никогда не решился оборвать свою жизнь, ибо верю в нее. Я согласился бы и на худшую долю, быть слепым, немым, кем хотите, лишь бы ощущать в чреслах то сумрачное и жгучее пламя, которое и есть мое «я», мое живое «я». Я и тогда благодарил бы жизнь за то, что она еще позволяет мне пылать.

— Нацеди-ка мне в этот сосуд немного смерти...

— Пожалуйста!

— Что это?

— Это кура́ре.

— Возьмет ли меня кураре?

— Ну об чём разговор?

— Как оно действует?

— Сначала Ваша нижняя челюсть отвиснет, потом закатятся глаза и изо рта выйдет роскошная фиолетовая пена...

— Довольно! Я не хочу мучений. Соломон, дай мне смерть лёгкую... лёгкую, как поцелуй сестры!

— Тогда я Вам посоветую хорошую селёдочку с луком.

— Дурак ты, Соломон, и шутки у тебя дурацкие!

Oни говорят нам, что самоубиство есть величайшая трусость;... что самоубийство — грех; тогда как совершенно очевидно, что ничем так не дорожит человек — как его жизнью.

В Степину душу мелкими дозами поступало то чувство, с которым самоубийца-оптимист шагает из окна в лучший мир.

Вот, что я думаю о самоубийстве: все мы его понимаем. На все сто. Желание покончить со всем, сдаться, послать нахрен. Мы не оправдываем его, не прощаем. Но понимаем всем сердцем.

Раз люди кончают самоубийством, значит, существует нечто, что хуже чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого.

Если бы я покончила с собой, ты бы только обрадовался. Растрезвонил бы, что я умерла от любви к тебе. Поэтому я никогда не наложу на себя руки. Чтобы не удружить какому-нибудь говну вроде тебя.