Предсмертная записка Саймона. Вариант 1:
«Я решил покончить с собой, потому что я больше не существую. Человек должен быть кем-то, а не просто призраком»
Вариант 2:
«Я решил покончить с собой, потому что я — призрак».
Предсмертная записка Саймона. Вариант 1:
«Я решил покончить с собой, потому что я больше не существую. Человек должен быть кем-то, а не просто призраком»
Вариант 2:
«Я решил покончить с собой, потому что я — призрак».
— А почему у тебя нет подружки?
— Не знаю.
— Ты голубой?
— Нет! Есть кое-кто... Я о ней часто мечтаю.
— Выдуманная что ли?
— Нет, настоящая, живая девушка.
— И в чём проблема?
— Не знаю... Я так много всего хочу ей сказать. Про то, что я вижу, как ей одиноко, даже когда никто не видит. Потому что знаю, каково это — быть потерянным, одиноким и незаметным.
— Саймон, желаемого нужно добиваться! Если бы я так влюбился, я бы сломал эту стену.
— Я пытался с ней разговаривать, но я не знаю, как быть с самим собой. Меня словно нет в моём собственном теле. Словно.. словно через меня можно стены руками потрогать. И я не понимаю, кем я хочу быть, и кто я на самом деле есть. Я знаю, что говорю с ней, но не могу сделать то, что нужно. Я как Пиноккио, деревянный мальчик — ненастоящий. Это меня убивает.
— А почему у тебя нет подружки?
— Не знаю.
— Ты голубой?
— Нет! Есть кое-кто... Я о ней часто мечтаю.
— Выдуманная что ли?
— Нет, настоящая, живая девушка.
— И в чём проблема?
— Не знаю... Я так много всего хочу ей сказать. Про то, что я вижу, как ей одиноко, даже когда никто не видит. Потому что знаю, каково это — быть потерянным, одиноким и незаметным.
— Саймон, желаемого нужно добиваться! Если бы я так влюбился, я бы сломал эту стену.
— Я пытался с ней разговаривать, но я не знаю, как быть с самим собой. Меня словно нет в моём собственном теле. Словно.. словно через меня можно стены руками потрогать. И я не понимаю, кем я хочу быть, и кто я на самом деле есть. Я знаю, что говорю с ней, но не могу сделать то, что нужно. Я как Пиноккио, деревянный мальчик — ненастоящий. Это меня убивает.
Если есть в этой жизни самоубийство, оно не там, где его видят, и длилось оно не спуск курка, а двенадцать лет жизни.
Сотни раз я хотела покончить с собой, но я все еще люблю жизнь. Эта нелепая слабость, может быть, один из самых роковых наших недостатков: ведь ничего не может быть глупее, чем желание беспрерывно нести ношу, которую хочется сбросить на землю; быть в ужасе от своего существования и влачить его; словом, ласкать пожирающую нас змею, пока она не изгложет нашего сердца.
Она ушла. Навсегда. Холод расставания стал ее прощальным подарком. Она сделает это осколком обсидиана. Сам ее научил. Тоньше лезвия, острее стали. Она была права. Без сомнения. Сколько ночей они провели в спорах «за» и «против» самоубийства с глубокомыслием философов, обряженных в смирительные рубашки! Утром мальчик не сказал ни слова и только, когда они собрались отправиться в путь, обернулся, посмотрел на место их стоянки и прошептал:
— Она не вернется?
— Нет, — ответил он.
Меня предупреждали об этом ещё до замужества. Моя бабка с улицы Гренель-Сен-Жермен вышла замуж за рыжего, и половина детей у нее родилась с волосами такого же цвета, как у мужа. Так вот, она говорила мне: «Знаешь, малышка, самоубийство — это как морковные волосы. Чистая случайность. Одни ее избегают. Другие — нет».