Женитесь, ради Бога! Влюбляйтесь, женитесь, а потом — разводитесь. И грамотно воспитайте детей в двух спокойных, счастливых семьях. Что может быть лучше? Или лучше расти в семье, полной ворчливых уе*ков? Эта хрень передаётся из поколения в поколение. Знаете, эта такая неразрывная цепь неудачных браков...
Это правда. Всё, что делает тебя счастливым, в какой-то момент заканчивается, и ничто хорошее ни заканчивается хорошо.
Это не смешно быть одному в сорок один год. Я был женат десять лет, я разведён и у меня двое детей. Сложно начинать всё с нуля после развода. Представить себе: «Эй! Может произойти что-то хорошее!» Я знаю слишком много о жизни, чтобы быть оптимистом. Потому что я знаю — даже если это мило, это всё равно закончится дерьмово! Я знаю, если ты улыбнёшься кому-то и он улыбается тебе в ответ, это значит, вы определяете начало чего-то дерьмового! У вас может пара милых свиданий, но потом она перестаёт тебе звонить и ты чувствуешь себя ужасно. Или вы долго встречаетесь, и потом она переспит с кем-то из твоих друзей или ты с кем-то из её... Это будет хреново! Или вы поженитесь — из этого ничего не выйдет, и вы разведётесь, и будете «пилить» ваших друзей, деньги, это будет ужасно! Или ты встретишь идеального человека, которого ты безгранично любишь, и вы даже спорите плодотворно, и у вас дети, и потом вы вместе стареете... и она умрёт... Это самый лучший сценарий!
Господи, какой самоуверенной идиоткой я была! Вокруг нас распадались семьи, рвались самые прочные связи, а я воображала, что наши отношения неизменны. Что мы не такие, как все. Неужели ощущение уверенности и полной безопасности — всего лишь плод высокомерия и гордыни? Неужели именно в этом и была моя ошибка?
— Ну всё равно, мам, объясни мне — какие-такие причины? Ну почему я должна жить с нелюбимым человеком? Только потому что я один раз ошиблась?
— Я... Я хочу, я не хочу, я ошиблась, я знаю, я не знаю. Ты последи за собой.
— Хорошо, я скажу — «мы».
— Да не скажешь ты — «мы». Потому что ты думаешь только о себе. А мы — это я, это он, это другие. Мы — это твой муж, который тебе поверил.
Рождение в какой-то конкретной семье накладывает отпечаток на судьбу ребенка, который уже в юном возрасте зависим от выбора родителей, без права решать самому. Есть родители, которые считаются с мнением своих детей в принятии важных, касающихся всей семьи решений, другие, наоборот, не допускают этого. Ребенок не выбирает семью, это скорее лотерея или божий промысел.
— Это чудесно! Вы когда-нибудь были замужем?
— Нет.
— А я был женат девять лет и, поверьте мне, Господь не улыбался!
— Какой же ты стала после развода? — спрашивает он мягко.
— ... Но самое страшное, это ощущение полного одиночества и бессилия. Кажется, будто ты осталась совершенно одна в эпицентре взрыва, а все люди лишь наблюдают со стороны, как тебя выворачивает наизнанку и разрывает на куски. Им ничего не делается, и только ты страдаешь.
— Да, да, именно так! — Лоркан яростно кивает. — Ты страдаешь, а окружающие с любопытством следят за твоими мучениями, да ещё уговаривают: мол, постарайся не думать о том, что происходит. Ну, скажи, как не ненавидеть этих равнодушных ублюдков?
— Мне это знакомо, — подхватываю я. — Но ещё хуже, когда тебе советуют искать в случившемся «положительные моменты». Типа, пусть ты потеряла семью, но ведь ты жива и здорова — ты не погибла и не стала калекой в результате какого-нибудь стихийного бедствия или аварии на производстве.
... поговорим о среднестатистической семье, оказавшейся в результате развода, когда дети с мамой, а папа ушел. Я искренне думаю, что после завершения судебной процедуры мама и дети, оставшиеся жить с нею, все нуждаются в психологической помощи. Санатории, где была бы оказана такая помощь в совокупности с отдыхом и морем, могли бы спасти огромное количество будущих семей от разводов. Потому что если залечить раны матерей, то и они сами будут способны к новому более счастливому браку, и, самое-то главное, их ДЕТИ будут способны создавать счастливые полные семьи.
... Мы едем на троллейбусе № 23. Он останавливается у Столешникова переулка, у магазина «Меха». За окном — распятая шкура волка, черно-бурые лисы, свернувшиеся клубочком, шапки из зайцев, каракуль. Был вечер, и в витрине уже зажгли освещение. «Магазин убитых», — сказала моя дочь. Она не могла простить человечеству ни ружей, ни бомб, ни самой смерти как системы. Потом, когда обе мои бывшие жены разлучили меня с дочерью — одна из высоких и благородных соображений («этот подлец никогда не увидит моей дочери!»), а вторая из-за нестерпимой, болезненной ревности, — я часто приезжал к её детскому саду и, стоя в тени дерева, издали видел, как в смешном строю красных, голубых, розовых шапочек плывёт и её цыплячья шапочка, для защиты от ветра изнутри подбитая шелком. Я чувствовал, что моя дочь скучает без меня. Я это не просто знал, а чувствовал. Нас не разлучали ни километры, ни океаны, ни снега. Нас разлучали страсти, ужасающая жестокость характеров, желание сделать маленького человека, рожденного для добра, орудием злобной мести. Никогда, до самой смерти я не смогу простить этого ни себе, ни обеим этим женщинам, моим бывшим женам, которых я любил и которые клялись мне в вечной любви. «Мне пора на витрину, — думал я, — туда, где распят серый волк над свёрнутой в калачик черно-бурой лисой. В магазин убитых». Так я думал о себе, и это была правда. Я был убит. То, что осталось от меня, было уже другим человеком.
Я должен был быть рядом с тобой и Хоуп. Но, я был напуган, постоянно. Эта семья? Мы проклятие друг для друга и для нашего дома. И я знаю, я ей нужен. Теперь я это вижу. Но моя любовь к ней ведёт её к смерти. А я хочу, чтобы она жила. Хочу, чтобы она выросла. Я хочу, чтобы она любила. И чтобы она была сильной и красивой женщиной, как её мать. Я не знаю, что делать. Как мне хотелось бы, чтобы ты была здесь, чтобы сказать мне. Мой волчонок.
Cлайд с цитатой