Никки Хейли

Дожидаясь результатов переговоров, мы видим, что бомбы продолжают падать, десять дней ушло на то, чтобы принять эту резолюцию. Сколько матерей потеряло своих детей? Десять дней тому назад мы могли прекратить эту ситуацию. Речь идет о том, чтобы лишь несколько слов изменить в резолюции, внести несколько комментариев. Сирийские люди не должны гибнуть в ожидании инструкций российской делегации из Москвы или обсуждения результатов с сирийской стороной. Почему Совет это допускает? Тогда (в четверг – NA) четырнадцать членов СБ уже были готовы обеспечить прекращение огня, однако Россия вновь подорвала проведение голосования. И вчера (в пятницу — NA) СБ часами сидел и ожидал голосования, но Россия вновь не согласилась голосовать. Каждый раз, когда СБ ждет Россию, сирийский народ страдает. Ни Сирия, ни Иран, ни Россия к этому не прислушиваются. Я хотела бы узнать почему?

0.00

Другие цитаты по теме

Это не прекращение огня. Это режим Асада, Иран и РФ продолжают вести войну против своих политических противников.

Россия должна посмотреть в зеркало, прежде чем вызывать нас в Совет Безопасности на разговор о химическом оружии. Когда России не нравятся факты, она пытается отвлечь внимание от дискуссии. Когда расследование обнаружило, что за химическими атаками стоит ИГИЛ, Россию это устраивало. Когда же появились сведения, что химоружие использовал режим Асада, Россия попыталась под любым предлогом пробить брешь в расследовании и создать дымовую завесу, чтобы оспорить его выводы. Так независимое расследование не проводится. Недопустимо ставить под сомнение выводы, которые вас не устраивают. Не случайно химическая атака с применением хлора на этой неделе произошла, как сообщается, в том самом месте, где режим Асада пытается достичь военного перевеса. Россия замешана в зверствах режима. Скажет ли сегодня РФ хоть что-нибудь о страданиях, вызванных варварской тактикой Асада? Призовут ли они Асада к ответу? Конечно нет. Они никогда этого не делают.

Когда война становится бесконечной, она перестает быть опасной.

Они оба хорошие люди, а все хорошие люди во время войны ужасно страдают.

Возьмем свой старый добрый рог и песню запоем,

Чтобы весь мир услышать мог, как в битву мы идем.

… Их много. Они умирают сотнями в пропастях, в волчьих ямах, приготовленных для здоровых и умных, на остатках колючей проволоки и кольев; они вмешиваются в правильные, разумные сражения и дерутся, как герои всегда впереди, всегда бесстрашные; но часто бьют своих. Они мне нравятся. Сейчас я только еще схожу с ума и оттого сижу и разговариваю с вами, а когда разум окончательно покинет меня, я выйду в поле – я выйду в поле, я кликну клич – я кликну клич, я соберу вокруг себя этих храбрецов, этих рыцарей без страха, и объявлю войну всему миру. Веселой толпой, с музыкой и песнями, мы войдем в города и села, и где мы пройдем, там все будет красно, там все будет кружиться и плясать, как огонь. Те, кто не умер, присоединятся к нам, и наша храбрая армия будет расти, как лавина, и очистит весь этот мир.

Кажется, ты не понимаешь, что это война. Может, поэтому ты ее проигрываешь?

Часто охватывает отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, что миф для многих, для большинства по-прежнему правдивее и сильнее фактов и самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда я сижу за письменным столом, я стремлюсь не только записать, восстановить, воссоздать действительность — хочу прорваться словом куда-то дальше. Чтобы это была и правда времени, и какая-то догадка о человеке вообще. Прорваться дальше. Дальше слов… Это редко удаётся. А вот миф туда прорывается. В подсознание…

И когда мать, у которой государство забрало сына и вернуло его в цинковом гробу, исступлённо, молитвенно кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб мой сын! А вас и вашу правду ненавижу!» — снова понимаешь: мы были не просто рабы, а романтики рабства. Только одна мать из тех ста, с которыми я встречалась, написала мне: «Это я убила своего сына! Я — рабыня, воспитала раба…»