Я властен создать и разрушить, обычно разрушаю.
Во всем надо искать логику. Где ее недостает, надо подозревать обман.
Я властен создать и разрушить, обычно разрушаю.
Существует ревность духовного порядка, она может быть столь же безумной, как и обычная, «физическая» ревность.
Однако женщины живут своей духовной жизнью, и мужчина иногда не может истолковать их поступков.
И только когда любовь прошла — а это случилось не сразу, — я понял, что между нами не было ничего, решительно ничего общего. Моя любовь прошла. Если бы у нее было так же, нам обоим было бы легче. Но вы же знаете женщин: как ни стараешься их оттолкнуть — ничего не получается. Я был с ней груб, даже жесток, как говорят некоторые. И это потому, что я знал: стоит мне убить в ней любовь или обратить ее в ненависть, как нам обоим будет легче. Однако ничего не помогало: она обожала меня так же, как и двадцать лет назад. Что бы я ни делал, она по-прежнему была мне предана.
Но в том и недостаток активного ума, что он мгновенно предлагает противоположное объяснение, которое часто наводит на ложный след.
В любом выдающемся творчестве всегда содержится разрушительный элемент — и именно он доставляет нам истинное удовольствие. Разрушение неприемлемо только в том случае, когда дело касается политической или социальной жизни. В том, что мы зовем искусством, разрушительность — это одна из самых желанных характеристик.
Человеческий мозг похож на маленький пустой чердак, который вы можете обставить, как хотите. Дурак натащит туда всякой рухляди, и полезные, нужные вещи уже некуда будет всунуть, или в лучшем случае до них не докопаешься. А человек толковый тщательно отбирает то, что он поместит в свой чердак. Он возьмет лишь то, что ему понадобиться для работы и все разложит в образцовом порядке. Напрасно люди думают, что у этой маленькой комнатки эластичные стены...
Он молча стоял надо мною со свечой в руке. Затем его долговязая фигура нагнулась ко мне, и я услышал шепот:
— Уотсон, вы не боитесь спать в одной комнате с умалишенным человеком, у которого размягчение мозгов, с идиотом, который ничего не соображает?
— Нисколько, — ответил я, окончательно пробудившись.
— Ну и слава богу, — проговорил Холмс; и больше в ту ночь меж нами не было сказано ни слова.