— О, Господи! «Валькирии» больше нет. Мы всё просрали!
— Так вот, слушай. Можно топить корабли, можно истреблять людей — но нельзя убить идею. Мы выживем, Могильщик.
— О, Господи! «Валькирии» больше нет. Мы всё просрали!
— Так вот, слушай. Можно топить корабли, можно истреблять людей — но нельзя убить идею. Мы выживем, Могильщик.
— Почему вы всё ещё здесь?
— Если коротко, мэм, то мы оказались в тылу противника.
— Если бы мы вернулись на наш корабль...
— Если бы, да кабы, да во рту росли грибы!
— Наша «Валькирия», наверно, уже в Красном море.
— Охренеть! Вы что, за борт свалились? Где мой кофе?
— Мэм, нам непременно нужно найти транспорт на запад.
— Три дня назад на наш аэродром припёрлись русские. Другие наземные части вот-вот будут здесь. Пути снабжения нам перезали, и их в 12 раз больше, чем нас. Поэтому, к сожалению, я помочь ничем не смогу... Положи, а не то разнесёшь всё вокруг!
— Насколько русские сильны в воздухе?
— Недосягаемы. Берег под плотиной прикрывают зенитки. Защищены они отлично.
— Зенитные комплексы под плотиной? А мы и все наши части здесь — на высоте. Как и аэродром.
— Из гражданских кто-то остался?
— Всех эвакуировали, сержант.
— Гражданских нет...
— Так точно. Город пуст. Что вы предлагаете?
— Я ничего не предлагаю, майор. Немного разочарован, что вы не можете нам помочь, но мы будем рады перевезти вашу взрывчатку в определённое место, если у вас ещё осталось.
— Перевезти можно, только верните машину обратно. Рабочие рации тоже есть, если хотите поддерживать связь. Друг с другом — не со мной. Ничего не хочу знать, пока ваша безумная затея не удастся. Будет вам тогда транспорт на запад.
— Спасибо, майор.
— «Крепость», это «Могильщик-3». Мы на позиции, готовы взрывать всё на хрен. Доложите обстановку. Приём.
— Нам кранты, так что взрывайте всё к чертям.
— Ханна, жми на кнопку. Ханна?!
— Чёрт возьми! Что-то не так. Красный — соединения нет.
— А ну отдай. Чёрт, опять надо вниз лезть.
— Что ж, спуститься надо только одному из нас. Рекер, у тебя ещё остались заряды Си-4? Хорошо, дай мне.
— Я не дам рисковать тебе жизнью, Ханна. Я ведь «Ирландец», помнишь? Везунчик. Ну же, Рекер, дай сюда!
— Рекер, я каждый день рискую жизнью за свою страну. Дай мне заряд.
— Своей стране ты нужна живой, Ханна. Никуда ты не пойдёшь — и точка. Давай, Рекер!
— Чёрт возьми, «Могильщик»! Взрывайте этот корабль, сейчас же!
— Пока мы спорим, на борту корабля гибнут люди! Дай мне заряд, Рекер!
— Ханна, это мой корабль, чёрт возьми! Давай, приятель! Пан или пропал!
— Принимай решение, Рекер.
— Давай, Рекер. Тебе решать!
— Включи свет, Пак.
— Чёрт! Сиденье не двигается. Ты застрял, сержант.
— Ирландец, паниковать в такой ситуации — это самое худшее.
— Не надо так говорить, ты меня до усрачки пугаешь. Пак, помоги сдвинуть сиденье.
— Мы всё ещё тонем!
— Мы вытащим тебя отсюда, Данн! Слышишь?
— Каким образом? Дверь заклинило.
— Не так всё должно было произойти, Ирландец. Рекер, возьми мой пистолет... Он теперь твой.
— Ты чего, ***ь, задумал, Данн?!
— Если волк хочет выжить, он должен отгрызть себе лапу. Стреляй в окно, или погибнут все.
— Не делай этого! Рекер, не вздумай!
— Давай, Рекер! Стреляй! Это приказ!
— Ты несёшь херню, брат! Слышишь?
— Спасайтесь! Выбирайтесь отсюда!
— Лучше поздно, чем никогда, отряд. Надо его отсюда вытаскивать.
— Тише. Вы были без сознания несколько дней. Вам даже разговаривать нельзя.
— Мой голос — моё оружие. Когда я молчу, я — ничто... Это за мной? Люди Чана?
— Возьмите это. Мы должны вытащить вас отсюда.
— Я сложил оружие, капитан. Мои братья меня не убьют.
— Может быть, я не совсем ясно выразился? Ваши братья считают вас мёртвым. Вы такая же цель, как и мы. Вас приказано найти и уничтожить.
— Значит, они должны увидеть меня. Узнать, что я жив. Они забудут о своём задании и сложат оружие.
— То есть, впустим их и посмотрим, что будет?
— Да.
— Это была шутка? Ирландец, Рекер — прикрывайте дверь.
— Я серьёзно! Если мы будем драться — всё кончено. Я сам открою дверь.
— Я не пущу вас. Послушайте меня: они убьют вас, как только ворвутся сюда. Вы живы благодаря этой двери.
— С такой травмой ему вообще нельзя подниматься. Эти разговоры — последствия сотрясения.
— В этой комнате я невидим, то есть уже мёртв. Мы все мертвы. Если я не могу показать своё лицо и обратиться к своим братьям без страха, то я проиграл. Я не знаю, где я... Откройте дверь, сержант.
— Осторожнее на поворотах!
— Эй, Пак! Что произошло в Сингапуре? Как ты выбрался живым?
— Эти суки хотели меня оттрахать, но я свалил нахер. Больше не спрашивайте.
— Просто интересно, с чего это ты материться начал.
— А ты попробуй проползти тыщу метров по канализации с дырой в животе.
— Да уж, ближе к аду вряд ли будет, парень.
Они восхваляют его, как самого Богобоязненного, как чистейшего из всех королей, как одного из самых любящих мужчин, и как умнейшего из правителей, что когда-либо вступали на Французский престол, но только я знаю, что все это лишь пущенная в глаза пыль, и ничего больше.
В два-три голоса
Мне говорили:
«Перед смертью
Он тихо всхлипнул... Чуть-чуть».
Слезы сжали горло.
Рагнара всегда любили больше меня. Мой отец. И моя мать. А после и Лагерта. Почему было мне не захотеть предать его? Почему было мне не захотеть крикнуть ему: «Посмотри, я тоже живой!» Быть живым — ничто. Неважно, что я делаю. Рагнар — мой отец, и моя мать, он Лагерта, он Сигги. Он — всё, что я не могу сделать, всё, чем я не могу стать. Я люблю его. Он мой брат. Он вернул мне меня. Но я так зол! Почему я так зол?